Досадуя на собственную глупость, капитан попытался повернуть, какое там! Он был щепкой, найденная лошадь – рекой на стремнине… То ли истосковавшись по скачке, то ли желая избавиться от чужого седока, она неслась к влипшей в горизонт красной луне. Оставалось либо надеяться, что дурища выдохнется прежде, чем переломает себе ноги в скрытых снегом колдобинах, либо прыгать.
Получить пару переломов всяко лучше, чем убиться или очнуться калекой. Чарльз перехватил поводья, исхитрился поправить шляпу и вновь испугался. Того, что задние ворота этих кошачьих складов настежь, а караулы пропали.
Дежурить на Излом определили не склонных отлынивать даже в праздник бергеров, их отсутствие означало одно. Предательство! Потому и тишина, и оседланный конь – для курьера, который помчится за уже ждущими приглашения кадельцами. Просочиться под прикрытием праздника в город и начать резню, что может быть проще и безотказней?
Гадать, как такое вышло, поздно и по большому счету незачем – пронесет, пусть начальство разбирается. Чарльз встал в стременах и уперся сжатыми кулаками во взмыленную конскую шею.
Сейчас главным было подчинить понесшую тварь и добраться до Савиньяка. Раньше убийц добраться!
3Сэль разбирала ленты и украшения, а Мэллит смотрела, как подруга морщит лоб, и пыталась унять растущую тревогу. Роскошная уложила бы Селину в постель и заставила выпить целебный отвар, но гоганни не умела говорить громко и властно. Правда, когда потребовалось войти к Проэмперадору, она сумела настоять… Воины и помощники ее послушали, а первородный не отверг, хотя гоганни ждала именно этого.
Люди боятся змей, но когда змея мертва, палку, размозжившую гадине голову, ломают и выбрасывают. Отважная Каэлли отсекла руку убийце и тем спасла любимого, но была им изгнана, ведь прекрасный Гариоль отдавал свое сердце певчей птичке, а не сторожевой собаке. В ночь звездного окна Мэллит рассказала об этом, и маршал Ли назвал Гариоля сусликом. «Песнь о неблагодарном суслике не может быть прекрасной, – сказал он, – и сам суслик не может.
Что стало с Каэлли?» Об этом Кубьерта молчала, и непостижимый решил по-своему.
– Кубьерта молчит, потому что Каэлли ушла. От ничтожества можно только уйти, оно опасней несущего лихорадку комара и неприятней исполненного погибших мух варенья. Баронесса, у вас прелестные губы, мне хочется их целовать и не хочется слушать о неблагодарных и неумных.
Велевший называть себя по имени замолчал, и Мэллит поняла, что смеется, позабыв страх и больше не веря в дурное.
