Хилькевич ждал, что сейчас баронесса произнесет обязательную и, с его точки зрения, совершенно бессмысленную в таких случаях фразу о том, что он вскоре пожалеет о своем решении, но то, что та сказала, его обескуражило. Он не был силен в языках и теперь мучился, пытаясь определить, на что именно столичная гостья намекала. А о том, что ее слова содержали какой-то намек, Хилькевич догадался по блеску глаз дамы.
– Это все, о чем я хотела с вами говорить, – завершила встречу Амалия. – Вы свободны.
Все-таки она не удержалась от искушения обойтись с ним под конец как со слугой.
И опять Хилькевич пожалел, что взял с собой своих людей, которые стали свидетелями его унижения.
Поднимаясь с места, он поглядел на лицо баронессы, и тут его словно ударило током – в нем не было и следа досады или раздражения, которые мог вызвать его отказ. Напротив, на нем было написано полное удовлетворение, словно дама услышала именно то, что ожидала и именно чего добивалась. А ведь дело, из-за которого она приехала в О.
, и впрямь было весьма, весьма важным, и помощь короля воров могла оказаться очень кстати.
«Черт возьми, – в смятении подумал Хилькевич, – уж не нарочно ли баронесса провоцировала меня на отказ? Но зачем ей это нужно?»
Не прощаясь, даже не поклонившись даме, он быстрым шагом вышел из Герцогского зала и направился в дом напротив. Через несколько минут к нему присоединились его сообщники.
– Какая наглость! – восклицала Розалия, воздевая к потолку свои пухлые руки.
– Явиться к нам и требовать, чтобы мы выдали одного из наших! Нет, какая наглость!
– Валевский не наш, – напомнил граф. – И никогда не был нашим.
– Все равно, он честный вор и хотя бы поэтому заслуживает уважения! – Розалия вся колыхалась от возмущения.
Пятируков блуждал по комнате, то и дело запуская пятерню в волосы. Видно было, что Агафон чем-то сильно смущен. Граф объявил, что не прочь чего-нибудь выпить. Жорж открыл новую бутылку, да так «ловко», что едва не уронил ее на почти новый ковер.
(Заметим в скобках: положим, ковру на самом деле было лет десять, но с точки зрения каких-нибудь версальских ковров он все равно считался младенцем.)
– Что баронесса сказала в конце? – внезапно спросил Пятируков у Хилькевича. – Я не понял ее слов. Она говорила по-французски?
Жорж, который наливал себе вино, насмешливо хмыкнул и перевел:
– «Тем хуже для вас, тем лучше для меня».
– И что сие значит? – растерялся Пятируков.
