Как и всегда, когда речь заходит о моём отце. Они просто не могут не конкурировать.
– То и значит, – отзываюсь.
Сама пододвигаю бутылку с коньяком и наполняю стопку ровно до половины. Под пристальным взглядом выпиваю обжигающую жидкость. Подавившись, закашливаюсь.
Даня резко отстраняется от подоконника. Тушит недокуренную сигарету и снова усаживается напротив.
– Говори, – приказывает, когда я наконец-то успокаиваюсь.
– Отец отправил меня в клинику неврозов после… всего, что случилось. Я провела там две недели. Без телефона и какой-либо связи.
Как освободилась, – усмехаюсь. – Документы на развод были уже подготовлены.
– И ты их не подписывала? – спрашивает с мелькнувшей надеждой в голосе.
Качаю головой отрицательно.
– Я их подписала.
– Зачем?
Отвернувшись, размышляю как бы рассказать ему всё… Чтобы не было никаких последствий, и Соболев не побежал махать шашкой возле отцовского носа.
– Скажем так, – облизываю пересохшие губы. – Папа нашёл нужные аргументы, чтобы меня убедить.
– Блд, – со злостью усмехается.
– Он всегда умел тобой манипулировать.
– Возможно, так, – соглашаюсь, поднимая на него глаза,
– А ты никогда не сопротивлялась, – обвиняюще выплёвывает.
Теперь моя очередь горько посмеяться.
Становится до такой степени обидно, что я вскакиваю с места и срываюсь на крик:"
"– Как я должна была сопротивляться? Я была после больницы, в полном раздрае. Узнала о том, что папа сделал с квотой Ани, – оправдываюсь и потом обвиняю с указательным жестом: – Ты тоже не объявлялся.
– Мне сказали, что ты греешь пятки на белом песке.
– А я лечила их в клинике неврозов, – выговариваю тихо. – И что? Я опять во всём одна виновата? Яна, на которую всегда и всё можно свалить?
Богдан, чертыхнувшись, снова отходит к окну и нервно подкуривает очередную сигарету. Видимо, наш разговор возможен только с допингом. Коньяк и никотин – спонсоры сегодняшних откровений.
– Ты могла прийти ко мне и всё рассказать, – поразмыслив произносит Даня.
Падаю на стул в бессилии и растираю плечи. Он никогда не поймёт, да?
Изучаю напряжённую широкую спину.
– Рассказать? А ты когда-нибудь пробовал разговаривать со стеной?
Молчит. Даже не дрогнет.
– Вот так примерно я чувствую себя, когда с тобой разговариваю. Ты всё время молчишь, Соболев. Всё. Время. Молчишь. Это просто невыносимо.
В кухне повисает тишина, в которой отчётливо слышно, как он совершает смачную затяжку сигаретным дымом и выдыхает его в приоткрытое окно.
– Даже сейчас… ты стена, – горько произношу.
