— Нет, Варь не первый, — Неманов делает шаг в моем направлении, а я отступаю.
Мне невыносима сама мысль, что он может ко мне прикоснуться.
— Жалко разбивать твои ванильные иллюзии, но мы трахались в первый же вечер, сразу, как только познакомились, — цинично усмехаясь, произносит он, — на этом самом столе, когда ты пьяная заснула.
Хлопает ладонью по столешнице, не сводя с меня безжалостного взгляда.
Больно до невозможности, даже дышать не получается.
— Ром… — пытаюсь что-то сказать, но горло перехватывает спазмом.
— Потом еще несколько раз в комнате, и с утра разок, для закрепления результата.
Он меня убивал, осознанно ломал жестокими словами, разрушая весь мой мир, разрывая душу в клочья.
— Как же так? — спрашиваю растерянно, чуть дыша.
— А вот так, Варь. Легко и непринужденно. И если бы не была такой блаженной простофилей, то запросто поняла бы что твоя «подруга» — бл*дь, каких еще поискать надо.
— А ты? Кто ты Неманов?
— Я — сволочь, Варя, — его взгляд темнеет, — всегда был и останусь.
То, что ты там обо мне напридумывала, не имеет никакого отношения к действительности.
От его настроя — злого, насмешливого еще больнее становится.
— Ром, за что ты так со мной? — спрашиваю чуть дыша, — я же так старалась…
— Старалась? Не тем местом ты старалась, дорогая моя. Я все понимаю, тебя воспитали по принципу «путь к сердцу мужчины лежит, через его желудок». Только мне столько сожрать не по силам.
— Тебе не нравится, как я готовлю? — спрашиваю потеряно.
Разве можно вот так поступать только потому, что тебе не нравится еда?
— Лисовая, не тупи! — строго произносит он, — тебе не идет притворяться дурочкой.
Я не притворяюсь. Я действительно ничего не понимаю, у меня шум в голове, грохот в ушах.
— Ты вся в своих щах-борщах, уборках, глажках. И дальше проклятых кастрюль ничего не видишь!
— Что я должна видеть? — сейчас задохнусь, вспоминаю сегодняшнее эротическое шоу и меня буквально выворачивает наизнанку от черной ревности.
Рома на мгновение замолкает, а потом, отвечает, глядя мне прямо в глаза:
— Ты никакая, Варя! Просто никакая. Мышь! Серая, вечно копошащаяся в своей норе мышь.
С ресниц сорвалась горькая слеза.
— Посмотри на себя! На голове не пойми что! Пучок этот идиотский, как у кассирши в сельском буфете.
Непроизвольно руку вскидываю, к волосам прикасаясь.
Неманов тут же перехватывает запястье и с силой тянет на себя, разворачивая тыльной стороной ладони кверху.
