Трудно было удержаться, зная, какова цена этой суровости и честности. В том, что цену ему назовут уже на втором допросе, он был уверен. И не ошибся.
И вот он сидел теперь в камере на сорок человек, круглые сутки вдыхал табачный дым, впервые в жизни жалел, что сам не курит, потому что от такого количества дыма у него раскалывалась голова, и чувствовал абсолютную свою беспомощность.
Он попал в жернова системы, которая перемалывала людей в пыль, имея по этой части многолетний опыт, да еще какой опыт. Этой системе было неважно, прав он или виноват: она в любом случае не отпускала тех, кого захватила с известной ей целью, и цели этой даже не скрывала.
Он не знал, что ему делать. Мало было моментов в его жизни, когда он этого не знал, и вот теперь наступил как раз такой момент. Его загнали в угол, не оставили ему поля для маневра, и все говорило о том, что нет у него другого выхода, кроме как отдать это вожделенное ими здание.
Думать об этом, сознавать это было невыносимо.
Он пытался гнать из головы мрачные мысли о будущем, но от этого было мало толку, потому что на их место сразу приходили воспоминания, и как раз такие, которые тоже невозможно было назвать радужными.
"
"И главным из них было воспоминание о Василисе.
С того дня, когда Герман слушал ее стихи на лавочке Тверского бульвара, а потом в аудитории Литинститута, окна которой выходили во двор с Герценом, жизнь его переменилась совершенно.
Правда, он не связывал эту перемену именно с Василисой. Конечно, началось все со встречи с ней, но сразу же после этого Герман оказался в кругу таких людей и, главное, в кругу таких девушек, по сравнению с которыми Василиса казалась блеклой тенью.
Какие яркие это были девушки, какие необычные! Дело было даже не в том, что они писали стихи или рассказы, а в том, как головокружительно они вели себя в самой обыкновенной, ежедневной жизни. Да у них и не было никакой обыкновенной жизни – был сплошной фейерверк. Когда Герман увидел однажды фейерверк в телепередаче про остров Мальта, его больше всего поразила непредсказуемость каждого следующего взрыва, яркого всплеска, круженья огненного колеса.
Вот такими же были и эти девушки – сплошной сверкающий круг.
То, что казалось ему таким трудным – первая физическая близость с женщиной, – произошло в этом кругу так легко, что он почувствовал после не стыд и не разочарование, которых боялся, а только восторг.
Это было в литинститутском общежитии на улице Добролюбова. Девушку звали Ирина.
