Интересно, ему это удастся уже в эту поездку или она еще чуть-чуть поломается? Или, может быть, она уже сдалась?
Поднимаю взгляд на Яна и вдруг вспоминаю, что у него никогда не было провалов. Ну или он о них намеренно умалчивал, чтобы не портить свой образ Казановы, перед которым ни устроит ни одна женщина. Он всегда получал любую, какую хотел, будь то настоящая заинтересованность или просто потому, что так в данный момент захотелось его пятке. Помню, он на спорт за неделю склонил к сексу преподавательницу из универа, которая готовилась к свадьбе.
Просто тупо поимел ее в кладовке, где их и застукала уборщица. Девушку выгнали, а Ян ходил с гордой рожей до конца учебы. Даже я знал все подробности этой истории, хоть мы и учились в разных ВУЗах. Его отец, конечно, всю эту историю замял, как смог, но шило в мешке не утаишь. После той выходки Ян больше таких подвигов не совершал, но почему-то та история чаще других всплывала в моей памяти. Вот как сейчас.
Если Ян хочет Еву — он ее в итоге получит. Рано или поздно.
А уж с учетом ее длительного воздержания.
Я непроизвольно сжимаю кулаки, делаю шаг назад и открываю рот, чтобы сказать, что неважно себя чувствую — кстати, это правда — башка болит страшно — но в этот момент из-за ноги Евы выглядывает девочка.
Она такая миниатюрная, что больше смахивает на фею из мультяшки, а не на реальную девочку. И она так похожа на свою мать, что я невольно снова перевожу взгляд на Еву. Она наклоняется, гладит девочку по голове, опускает ладонь ей на плечо и прижимает к себе с той неуловимой материнской защитой, которая скользит в каждом жесте.
И сразу видно, что вот эта маленькая женщина за своего котенка порвет — и глазом не моргнет. И в памяти снова воскресают обрывки наших разговоров:
«— Я люблю ее сильнее всего на свете, Ветер, и балую, потому что не могу иначе».
«— Детей нельзя слишком баловать, Осень, иначе из мелких безобразников они вырастают в больших эгоистов и стерв».
«— Знаю, Ветер, все знаю, но не могу иначе. Я ведь у нее одна за всех: ни отца, ни дедушек с бабушками.
Мы сами по себе, Ветер, как трава у дороги: пробились только потому, что мы сорняки, а сорняки живучие»
«Ну какой же ты сорняк!» — мысленно кричу в эти темно-зеленые глаза, почему-то представляя ее экзотическим растением из джунглей Амазонки. Потому что она такая — одна. Я других таких не видел.
Но мой рот перевешен щеколдой молчания, на которой висит здоровенный амбарный замок. Ни черта я ей больше не скажу: ни сейчас, ни потом, никогда.
