Карина растирает ладони, словно ей холодно, хоть в доме так тепло, что я даже сняла с Хабиби кофту.
— Тяжело любить слабого ребенка, Ева. Это все равно что ловить акулу насаженным на крюк собственным сердцем: знаешь, что рано или поздно она его сожрет, но поделать ничего не можешь. Но еще тяжелее на самом деле не любить. Гораздо тяжелее, чем убедить остальных. Мой Наиль всегда был лучшим, что послал мне Аллах. С душой, огромной как небо. Там на всех хватило бы любви. Но… — Карина вздыхает, собирается с силами для следующего рывка.
— Такой он бы не выжил. Не стал бы сильнее, потому что любовь делает нас слабыми и слепыми. А слабость — совсем не то, что нужно парализованному ребенку.
Я притихаю, обескураженная ее откровением.
— Наверное, это тяжело понять, — говорит Карина, продолжая поглядывать в сторону Хабиби. Дочь уже сообразила, что к чему и вовсю таскает бусины туда-сюда, хоть все еще не оставляет попыток снять парочку и попробовать «на зуб». — Тяжело принять, что и отсутствие любви может сделать сильнее.
Если честно — да, тяжело. Я всегда любила безоговорочно, сразу всем сердцем. Была готова умереть за своих детей: сперва за Марину, за чью жизнь я сражалась буквально с первого ее вздоха, потом — за Хабиби, хоть с моим Сквознячком никогда не приключалось бед. Я бы не смогла любить иначе, но ведь я не Карина.
— Я любила Али, — продолжает Карина. — Любила той любовью, что могла бы разделить на двоих. Но Наиль… Ему нужно было выживать, а не просто жить. Тимур говорил, что его сыновья должны стать волчатами, пройти первую кровавую охоту и заматереть в настоящих волков.
Наиль бы не смог. Он родился другим. И для другого.
Я невольно вспоминаю все рассказы Ветра о своей работе, даже если их было не так уж много. Даже когда ему было плохо от того, что он сделал не все, что мог, мой Ветер все равно жил там, детской больнице со скальпелем в руках. Теперь кажется просто невероятным, как после всего этого он смог оторвать крылья мечте и начать новую жизнь.
Невероятным, но закономерным.
— Он был прекрасным врачом, — говорю я очень осторожно, боясь спугнуть возникшее между нами доверие.
Возможно, это такая уловка, чтобы усыпить мою бдительность? Задурить мне голову разговорами и фальшивым откровением, чтобы вложить туда какую-то разрушительную идею, но я гоню прочь эту мысль. Может, слишком наивно с моей стороны, но в эту минуту хочется быть доверчивой, хочется верить, что мы можем говорить по душам без оглядки на религию, воспитание и неприязнь.
