Показалось, что это было бы совсем не по-мужски.
Лейла, воодушевленная чем-то, что сама себе придумала, усаживается за стол. И даже когда отворачиваюсь от ее поцелуя, продолжает улыбаться так, будто пришла на первое в своей жизни свидание. И до меня поздно доходит, что за все время наших отношений — год с небольшим — я впервые предложил вместе выйти на люди. Догадываюсь, что Лейла успела себе нафантазировать и мысленно проклинаю хромоногого совестливого слабака. У Садирова разговоры куда короче: «Отвалила нафиг, чтобы я тебе больше не видел».
— Я голодная, — щебечет Лейла, как бы невзначай поправляя то манжеты, то ряд частых пуговиц на вороте.
Знаю, что она ждет одобрения, но мне уже плевать. Мне уже давным-давно плевать.
Это была любовь всей моей жизни: безумная, голодная, выевшая мен все внутренности. Потом она превратилась в фантомную боль, а потом не стало и этого. Просто здравый рационализм: зачем заводить постельно-денежные отношения с новой женщиной и переживать, как бы в один прекрасный день ей не приспичило стать моей женой, когда есть на все и всегда согласная Лейла?
— Лейла, — я достаю из кармана пиджака футляр, кладу его на стол и пальцем подталкиваю в ее сторону.
— Это прощальный подарок.
Лейла, на чьих губах минуту назад засветилась довольная улыбка, мгновенно гаснет от моих слов. Смотрит то на меня, то на футляр, но трогать его не спешит. Даже ладони под стол прячет, укладывает их на колени, изображая прилежную школьницу. Впервые вижу ее такой покладистой и, естественно, ни на секунду не верю в искренность.
Я знаю настоящую Лейлу слишком хорошо, чтобы клюнуть на дешевый спектакль.
— Можешь посмотреть, он не кусается, — предлагаю еще раз. Официант приносит меню, но я заказываю только кофе и жестом предлагаю Лейле выбрать что-то себе по вкусу. Что бы там ни было, кем бы мы не стали друг для друга — расставаться раз и навсегда нужно красиво. С жирной точкой в конце.
— Мне это не нужно, Наиль, — говорит она растеряно, а во взгляде плещется надежда, что если футляр не трогать, я заберу назад свои слова.
— Значит, будет кому-то вместо чаевых, — пожимаю плечами я.
Судьба украшения мне безразлична, равно как и судьба Лейлы. Это жестоко и цинично, но именно так я устроен. Много лет назад я любил не Лейлу, а образ, который сшил для нее, словно дорогое платье. Нарядил, словно куклу, и любовался, боясь даже дышать, чтобы не нарушить линию складок. Лейла всегда была сама собой: дерзкой, избалованной, не привыкшей к отказам папиной дочкой.
