Почему-то фантазия рисует этакую малышку мне по плечо, с минимум косметики и гордым вздернутым носом.
— Я только полчаса, как приехала домой.
— Хорошая ночка была?
— Что? — не понимает она, но быстро соображает и говорит: — У меня рабочий день совершенно ненормированный. Чаще начинается во второй половине дня и до полуночи.
— Ты стриптизерша? — озвучиваю самую приличную из пришедших на ум догадок."
"Она негромко смеется. Надо же, женщина, которая не обижается на мою прямолинейность. Я почти заинтересован.
— Нет, добрый детский доктор, я просто владею ночным клубом.
Ничего себе.
— Не называй меня добрым детским доктором. — Умалчиваю о том, что меня передергивает от самого словосочетания. Добрым детского врача может назвать только человек, который ни черта не знает о детских врачах.
— Как же тебя называть?
Сквозняк заставляет меня поежиться, и слово само срывается с языка.
— Допустим, Ветер.
— Хорошо, Ветер.
— Твоя очередь. — Даже интересно, что она придумает. Но чтобы уберечь этот разговор от всякой реальной херни, я на всякий случай предупреждаю: — Только давай без имен, малышка.
Она выдерживает паузу в пару секунд, и, подхватывая мое настроение, отвечает:
— Можешь называть меня Осень, Ветер.
— Ну здравствуй, Осень.
Я делаю паузу, чтобы отпить кофе, морщусь, потому что он уже почти остыл, а холодный кофе — та еще дрянь. Во всяком случае, для меня. Но настроение такое, что я готов глотать его литрами, даже со льдом, лишь бы немного прояснилось в голове. Образ девочки на операционном столе до сих пор стоит перед глазами, и я знаю, что она будет преследовать меня еще несколько дней, прежде чем начнет угасать.
— Тяжелый день? — вкрадчиво спрашивает Осень.
То ли я вздохнул и выдал себя, то ли пауза затянулась, но она словно знает, что именно сейчас этот вопрос был необходим мне, как воздух.
— Потерял девочку, — говорю коротко, втягивая в легкие табачную отраву. Все, решено, последняя сигарета.
— Сожалею, — говорит моя собеседница совершенно искреннее.
— Ага, — сухо отзываюсь я, допиваю кофе, зажимаю стаканчик между коленями и начинаю прожигать его кончиком сигареты.
Делаю глаза, нос. Страдаю фигней, лишь бы не думать о том, о чем не думать не получается.
— Всех спасти невозможно, но если ты вернул матери хотя бы одного ребенка — ты стал для кого-то ангелом-хранителем.
Обычно я терпеть не могут вот это все: разговоры об ангелах, о провидении и о том, что я должен становиться крестным каждому спасенному ребенку.
