Её и всё, что с ней связано. Я ненавидел запах её духов, ненавидел цвет её волос, ненавидел её походку. Меня бесила её дочь, потому что она была её отражением.
Я мечтал, чтобы их обеих не стало, потому что лишь тогда моя совесть перестала бы грызть меня за содеянное. Когда Людмила внезапно умерла, всё, что я испытал, — это облегчение. Во мне не нашлось ни капли сочувствия. Даже после смерти я продолжал её ненавидеть за то, с чем мне приходится жить. Каждый раз, когда отец делился с друзьями, как он мной гордится, я думал только о том, что он просто ничего обо мне не знает.
За те четыре года, что наш дом был свободен от запаха этой суки, мне почти удалось забыть. Я снова мог приезжать в свой родной дом, не мучаясь угрызениями совести, и дышать полной грудью без оглядки на прошлое. А потом вернулась она. Подросшая копия той, кого я так ненавидел. Чертовски похожая на свою мать внешне и совершенно другая во всём остальном. В своём желании сделать из дочери свой усовершенствованный образец Людмила промахнулась.
Девчонка была зашуганной и смущающейся, а царственным жеманством её матери от неё и не пахло. Фальшивой она тоже не была. Была странной, противоречивой, обидчивой, нервной, местами даже трогательной.
Чёрт знает, когда это случилось, но я смог взглянуть на неё другими глазами. Наверное, помогло её отсутствие и время. Её похожесть на свою мать вдруг возымела обратный эффект. Я смотрел на её рот и вместо плотоядного оскала, годами преследующего меня в воспоминаниях, видел робкую улыбку.
Присутствие раздражающей девчонки неожиданно стало моим излечением. Её жесты, мимика, поведение так сильно отличались, что я неожиданно впал от них в зависимость. Другого объяснения, почему меня вдруг так сильно стало к ней тянуть, я попросту не могу найти. Аина бесспорно красива, но на одну красоту я уже давно не покупаюсь. Ей слишком быстро пресыщаешься.
Я пытался понять, не говорит ли во мне дух соперничества. Спустя четыре года она явно продолжала сохнуть по Данилу.
Прислушался к себе и понял: нет, дело не в этом. Её увлечённость им меня, скорее, раздражала. Косицкий принадлежал моей сестре."
"Мысль, что Аина привлекает меня из-за той сраной ночи, довлела надо мной почти неделю. Тот ещё сюрприз — ближе к тридцати узнать, что стал извращенцем. Но нет, это всё было не оно. Мне была интересна именно сама девчонка: её робость, по щелчку сменяющаяся дерзостью, её невинность во всех смыслах этого слова и наш секс.
