Опрятность. Уют. Скромно. Обшарпано, но чисто. Правда, пустовато…
До слуха доходят тяжелые шаги. Полина так передвигаться не может. Кто-то явно копошится на ее кухне, шуршит. Вместе с Хасаном смотрим в сторону чуть приоткрытой двери.
Почему понимаю, что кухня? Так звуки выдают. Словно кто-то посуду туда-сюда перекладывает.
Но если Полина здесь, то почему дверь нараспашку?! Не закрываться на замок в этой каморке — верх безумия.
— Я пойду, Шах.
Еле слышно проговаривает Абдулаев, неладное чует и расстёгивает пиджак, чтобы окончательно доступ рукам дать к кобуре.
То, что здесь что-то не то происходит, я и так понял, но впускать мужика наперевес с пушкой вперед себя я не намерен.
Во-первых. Есть вариант, что это моя беглянка. Пугать Полину я не собираюсь, а если здесь кто другой ошивается, то пристрелить хорька не дам.
Во всяком случае, не сразу.
Поговорить нужно. По душам.
У Абдулаева грешок есть армейский. Пулять на поражение, а потом уж разговоры разговаривать.
Поэтому коротко смотрю в глаза Хасану, отрицательно качаю подбородком и иду в сторону зеленой двери с огромными сколами.
Толкаю дверь и захожу в куцее пространство кухоньки…
— Что за на…
Визг оглушает, а затем слышится звон. Битое стекло в мелких ошметках покрывает шахматный ламинатный пол.
Бабка воет так, что я начинаю переживать за сохранность своих барабанных перепонок.
— Тихо!
Рявкаю по инерции, и женщина замолкает. Приходит в себя. Окидываю взглядом старуху в халате в грязных разводах и с белыми волосами, которые лежат на плечах клоками.
Что-то мерзкое проскальзывает во всей ее позе, во взгляде, пока бросаю один взгляд, выхватываю детали.
Особенно напрягает сумка, которую бабка стремительно прикрывает собой. Большая такая авоська, в которую, кажется, до ора и крика она складывала… посуду?!
— Где Полина?
Задаю вопрос, а сам мысленно прикидываю, может ли эта грымза приходиться родственницей моей беглянке.
Ответ приходит сам собой.
Нет. Не может быть родственной связи между этой женщиной и Полиной.
Девушка вообще здесь снимала.
Так.
— Где хозяйка квартиры?
Наконец, бабка моргает, прикрывает рот и приходит в себя. Упирает руки в бока и цедит, зло сверкнув глазами:
— Вы про квартирантку, что ли?
Киваю.
— Ах… ясно-понятно! Так и знала! Прости господи, что творится-то! — завывает и заламывает руки, деформированные старческими болячками.
Дергается, но я стою так, что проход закрыт, а в окно лезть бабке как-то не по годам.
— Девушка где?
Повторяю спокойно.
