На стуле, широко расставив ноги, в затертом и растянутом байковом халате сидела девушка. Знакомые глаза, знакомые черты лица. Лидочка?
– Я – Петрович.
– Петрович, – вспоминая, заторможенно повторила она.
– А ты – Лидочка.
– Лидочка… Ты – Петрович, я тебя знаю.
– Как дела? – бесцветно спросил я.
– Хорошо, – так же односложно ответила она.
– Я пришел к тебе.
– Там вода и мыло, – кивком головы она показала на угол комнаты, где на табуретке стоял бак с водой и корыто.
– Зачем?
Что-то подсказывало мне, что тело мое грязное и зловонное, но мне лень было мыться.
А именно этого и хотела от меня Лидочка.
– Так надо!
В пустоте ее взгляда красным огоньком высветился восклицательный знак. Она не просила, она требовала. И я не мог не подчиниться…
Воды в баке было много, и, как это ни странно, она была теплая. Я разделся догола, кое-как вымылся и, не вытираясь, нырнул к Лидочке под одеяло. Она тоже была без одежды и с удовольствием приняла меня в свои объятия.
Она отдавалась мне, исполненная бесстрастным животным влечением, но никак не душевной привязанностью.
Когда-то она любила меня как своего мужчину, а сейчас я был для нее одним из многих, кто мог удовлетворить ее порожденную наркотическим злом потребность."
"Об этом я подумал, когда все закончилось и мы, изнуренные, раздавленно лежали в постели. Как два каменных изваяния на солнце – теплые снаружи, холодные изнутри. Из человеческого – только контуры. А где душа? Где мысли?
Думать я мог сейчас только о сексе и хлебе. Первого уже не хотелось, и на передний план выступило второе.
– Я хочу есть.
– У меня ничего нет.
– Плохо. Я сегодня без ужина.
– Почему?
– Потому.
– Я тоже хочу есть. Всегда хочу есть. Но у меня ничего нет…
И снова долгая тишина.
Чувство голода все усиливалось, и это начало меня злить. Но это были хоть и негативные, но живые эмоции. А вокруг них робко закружила новорожденная мысль. Плохо, что меня не накормили. Значит, все плохо. Значит, надо что-то менять… Но что?
– Ты работаешь? – спросил я, тупо глядя в потолок.
– Да.
– Где?
– На дробильной установке.
– Ты же медсестра, – вспомнил я.
– Да. Была. А сейчас нет, – флегматично отозвалась Лидочка.
– Почему?
– Мне все равно. Лишь бы работать.
– На кого?
– Все равно.
– Так нельзя, – неожиданно для себя заявил я.
– Почему?
– Потому что ты моя.
– Разве? – Лидочка приподнялась на локте, посмотрела на меня с напряжением во взгляде – казалось, она пытается растормошить себя, разбудить мысли.
– Я тебя искал.
