Оборвалось до того, как я начала задыхаться в паутине лжи.
Бесчисленное количество раз мне хотелось просто ударить его чем-нибудь тяжелым, когда он, как бы невзначай, заводил разговоры о Габриэле. Как будто знал, что бьет в самое больное место. Сколько всяких небылиц придумывал, подкладывая фото Габриэля, которые не могли быть новыми, делал так. Чтобы я «случайно» на них натыкалась.
Господи, стоит вспомнить, как они с матерью на пару шлифовали меня, как идея сдерживать Габриэля уже не кажется такой хорошей.
Я бы сама выцарапала подонку глаза. Утешает и успокаивает лишь то, что свое он и так получит. В полном объеме. Как и все, кто вклинивался между Чудовищем и его Красавицей. Так сказал Эл, когда уезжал от меня в ту ночь. И в моей несчастной голове не осталось ни тени сомнения о нашем будущем. Я бы скорее поверила, что луна упадет на землю чем в то, что Габриэль может от меня отказаться.
Я размыкаю пальцы, и поздно понимаю, что Эл, как всегда, остается верен своей природе.
Он успевает сделать шаг до того, как я охаю, и кулак врезается в челюсть Алекса с оглушительным противным хрустом. Морозов воет, ноги подводят его, но один из амбалов придерживает его за шиворот, фиксируя в горизонтальном положении. Алекс слепо машет кулаками, но это и близко не похоже на попытки дать отпор. Габриэль просто отбивает его руку и бьет еще раз, теперь уже левой, на этот раз позволяя Морозову бесформенным тюком оплыть на пол.
— Ты сядешь так надолго, что увидишь своих внуков только на фотографиях, — говорит Габриэль.
— Доказательств против твоих махинаций достаточно. И, кстати, скажи спасибо, что спрячу тебя за решеткой от людей, в пользу которых ты шпионил. Потому что вот-вот они узнают, что все две недели ты сливал им дезинформацию, из-за которой они влетели на серьезные деньги. Так уж получается со стороны, что ты переметнулся на мою сторону и решил укусить кормящую руку.
Кровь идет у Алекса из носа, но он даже не может поднять руки, чтобы ее вытереть.
Просто смотрит на меня в поисках надежды. Я просто отрицательно качаю головой.
Наверное, должна быть жалость, но ее нет. Это просто справедливость, а она никогда не бывает черной — только белой.
— Мои адвокаты позаботятся о том, чтобы к этому делу добавилось дело о подтасовке документов, когда ты отнял ребенка у матери, — вколачивает последний гвоздь в затылок поверженного врага Габриэль.
— Нет, не нужно… — почти всхлипывает Алекс.
