И мы вместе падаем туда, где есть только я, он и закрытая дверь, за которой запреты и мораль сбрасывают макси.
Туда, где мы можем быть собой.
Я практически всасываюсь в его палец, сжимаю губы так плотно, что немеет рот. Мой порочный Ангел закрывает глаза: ресницы дрожат, зубы цепляются в нижнюю губу, а бедра энергично толкаются навстречу движению кулака. Живот дрожит, пресс натягивается так сильно, что каждая мышцы выступает тугими четким контуром.
Новый толчок — и я непроизвольно охаю, потому что перед мысленным взглядом мелькают пошлые картинки, в которых мои губы сосут вовсе не его палец.
Собственная потребность обжигает так сильно, что внутренние преграды раскаляются, чтобы лопнуть с позорным треском."
"В тишине слышны только наши сдавленные звуки: его низкий стон, мои расшатанные всхлипы. Я словно голодная, ловлю каждое движение, каждый толчок члена в сжатые пальцы, с извращенным удовольствием впитываю зрелище вставших дыбом волосков.
Я хочу, чтобы это было только между нами: порочное, пошлое, ненормальное.
Совершенное.
Правильное.
Эл кончает с громким, «Бляяяяядь!», выгибает спину и крепче хватает ладонью мои скулы, словно боится, что именно в эту минуту я передумаю и выпущу его палец изо рта.
Глава тридцать вторая: Габриэль
Я сбрасываю напряжение так мощно и сильно, что проламывает поясницу.
В горле сухо до болезненной хрипоты, нёбо занемело. Я хочу проглотить непрошенный стон, но он разрывает табу на губах.
Бля…
Нужно отдышаться, нужно вспомнить, что я пообещал себе и пальцем ее больше трогать, пока сама не придет и не попросит.
Идиотский план. Теперь я это точно знаю, потому что весь день только то и делал, что держал себя в клетке тотального контроля.
Боялся, если хотя бы посмотрю в ее сторону — озверею. Умру, но вырву из нее «я — твоя».
Никогда в жизни я не был так зациклен на потребности обладать.
Я с трудом сбрасываю ноги с постели, почти не соображая натягиваю штаны, а потом стаскиваю футболку, морщась от боли. Действие обезболивающего закончилось еще днем, и с тех пор я постоянно чувствую, как кровь барабанит в каждый порез.
У меня есть таблетки, которые, как сказал доктор, вырубят даже слона, но я не хочу. Пусть болит. Так проще хоть иногда отвлекаться от мыслей о Кире.
— Эл, господи, что … случилось?
Кира приближается, смотрит такими огромными испуганными глазищами, что я перестаю вытирать живот скомканной футболкой и слежу за ее взглядом. Она заходи за спину, пальцы бегут между отметинами стекла.
