— Представьте, вы уезжаете с «ценным» углем, персонал улепетывает от обстрела, а Вишневский выводит полуторку из гаража и чешет к цейхгаузу. Взрываются снаряды, все в дыму. Его никто не видит… кроме экипажей фашистских танков, подходящих с юга. Возможно, замечают в дыму машину, которая петляет по парку и въезжает под фонтан. Много эти фрицы соображают? Они вообще не знают о сокровищах. Лупят по тому, что движется. Вишневский съезжает вниз по пандусу, в это время снаряд взрывается у ворот, еще парочка плюхается в фонтан.
Вся эта масса придавливает машину, возможно, она проваливается еще ниже, в катакомбы… и в итоге мы видим то, что видим. Вишневский, разумеется, гибнет. С улицы к сокровищам не подобраться, нужна строительная техника, возможность расчищать завалы — и чтобы никто при этом не задавал вопросы. Этого у бандитов нет. Но есть план подземных коммуникаций, вот они и пытаются по ночам пролезть в пространство под армерией. В принципе я им сочувствую…
— А теперь у них тем более не получится, — хмыкнул Березин.
— Вопрос в другом: удастся ли нам обезвредить банду… Не устал еще болтаться без дела? — Он с насмешкой посмотрел на лейтенанта. — Придется продолжать — исключительно для отвода глаз наших наблюдателей. Давай еще парочку, как ты выразился, квадратов почета…
Следующей ночью в окрестностях музея царила тишина. Сомнительные личности не объявлялись. Замятин мобилизовал своих оперативников. В обстановке строгой секретности те покинули свои дома и присоединились к дозору. Двое окопались в развалинах восточного павильона; двое в садике напротив парадного крыльца — там имелась подходящая воронка от снаряда.
Дремали по очереди, всматривались в белесые очертания развалин.
Посторонние не появлялись, подозрительных звуков зафиксировано не было. Несколько раз за ночь Березин перебегал открытое пространство, прятался у пролома, которым раньше пользовались незнакомцы, обращался в напряженный слух. Во дворце царило безмолвие. Преступники взяли выходной. Он возвращался в сквер, сползал в воронку, курил десятую за ночь папиросу, разгоняя рукой завитки дыма.
Замятин пристроился у обрыва, заразительно зевал.
— Твои опера точно никому не разболтали?
— Мои опера — могила, — уверил Замятин. — Уж поверьте, Олег Иванович. Знаю их, как облупленных. Проколоться могли, но чтобы сознательно что-то разболтать…
— Вспоминай, Денис, кто из твоих коллег интересовался нашей с тобой работой? Может, отводили в сторонку, задавали наводящие вопросы.
