На третий день остаткам миссии было приказано вернуться в Краков. Ни Бандеры, ни Стецько с ним не было. Один из служащих шепнул Михаилу, что немцы отправили их в Краков еще раньше.
Снова путь через мертвые земли. Не было уже тел и сгоревшей бронетехники. Выгорели засеянные поля. Только кое-где возле дорог, как могильные кресты, торчали почерневшие унылые печные трубы спаленных крестьянских хат.
В краковский центр Борович прибыл 7 июля. Теперь поместье было обнесено колючей проволокой на хорошо оструганных деревянных столбах.
Новенький шлагбаум блестел свежей краской. Посреди плаца стояло несколько немецких мотоциклов с колясками. Никого из сотрудников центра не было видно. В воздухе висело осязаемое напряжение.
Борович вошел в свою комнату, постоял немного, озираясь, потом взял чайник и пошел на кухню. Он согрел воды, вымылся до пояса, сменил белье, тщательно побрился.
Он хотел бы пойти в баню, париться, хлестать себя веником, тереться жесткой лыковой мочалкой до красноты, содрать с себя кожу до самого мяса.
Михаил хотел бы вместе с кожей содрать и воспоминания обо всем том, что он увидел на Украине, ничего больше не чувствовать, не ощущать.
Борович лежал поверх одеяла и курил, глядя в потолок.
«Как, почему? – раздумывал он. – Такого ведь просто не могло произойти! Красная армия была сильна. Я знаю, что новые танки, поступающие в войска, превосходят немецкие по всем характеристикам. У нас появились современные самолеты, отличные самозарядные винтовки, автоматы ППШ.
Теперь вся эта сила, непобедимая Красная армия откатывается все дальше на восток под ударами немецких частей.
Я не знаю, как можно объяснить такую трагедию.
Неужели правда, что в стране столько затаившихся врагов? Это значит, что массовые аресты и расстрелы были оправданны? Но это же нелепо!»
Ридель пришел к нему, когда стемнело. Сначала Борович услышал уверенные, властные звуки шагов в коридоре, потом, чуть помедлив, кто-то со снисходительной вежливостью пару раз стукнул в дверь, и она распахнулась. Одинокая лампочка под потолком на миг вспыхнула и ослепила Боровича.
– Что ж, вы не пьяны, и это уже хорошо, – заявил Ридель, пройдясь по комнате. – Порядок, чистота. Одеколоном пахнет. Дерьмовый он у вас, Михаил Арсеньевич. Я вам подарю на Рождество хороший французский.
Борович нехотя поднялся, застегнул френч, одернул полы.
– Пить в одиночку у нас не принято, господин полковник, – заявил он. – Это дурной тон. Нормальные люди запросто могут подумать о таком человеке невесть что.
