Этот человек делал вид, что никогда не обращался к Михаилу со словами безмерной благодарности за спасение Романа Шухевича, с которым Воронца связывала давняя дружба. Он якобы не знал, что Борович получил от Степана Бандеры денежную премию за хорошую службу.
Бандера сказал, что это награда за тщательную подготовку группы диверсантов. Она не только свободно прошла в пограничный район Украины, но и успешно взорвала мост, сожгла амбары с семенным зерном.
Правда, ни Бандера, ни Воронец не могли знать, что шум, поднятый в газетах и на рынках в связи с взрывом моста националистами, был осознанно, совершенно целенаправленно раздут сотрудниками НКВД.
Повреждения моста были не такими уж большими. Вместо амбаров горели пустые сенные сараи, стоявшие рядом с ними, изрядно подгнившие, грозившие развалиться в любой момент. Надо сказать, что все эти взрывы и поджоги осуществляли вовсе не националисты, а специально подготовленные люди из НКВД.
– Вот и вы, Михаил Арсеньевич, – наконец-то произнес Воронец внушительным баритоном.
– Честно говоря, я полагал, что мне долго придется вас ждать.
– Почему? – Борович сделал вид, что удивился. – Думаю, вам по роду вашей службы хорошо известно, что я мало куда хожу, помимо центра. Иногда в кафе с другими сотрудниками, если они меня уговорят принять чарку по какому-то поводу. Время от времени я встречаюсь там со старыми товарищами. Например, со Стеллой Кренцбах. Вы же знаете, что меня многое связывает с ней и с Романом Иосифовичем. Вы послали за мной курьера, я не мог не поторопиться.
Но давайте к делу. Я вас слушаю.
– Нападение – лучший способ обороны, – заявил Воронец и похвально кивнул. – Правильно, это же азы разведывательной работы. Вас неплохо учили в вашем ЧК. Правда, теперь это называется НКВД.
– Учили меня там действительно хорошо. Держать язык за зубами, думать о том, что говоришь в камере, выдерживать допросы. В двадцать девятом году меня арестовали. Я почти полгода провел в камерах внутренней тюрьмы на Лубянке. Да, должен признать, что это была одна из самых серьезных школ, которые мне пришлось пройти.
Чему-то большему меня научили только окопы германской войны.
– Не понимаете, да? – спросил Воронец и улыбнулся.
– Вы о чем? – Борович сделал очень удивленное лицо. – Я что-то упустил в ваших вопросах?
– Да ладно вам. – Воронец махнул рукой, снял очки и принялся протирать стекла мягкой тряпочкой, подслеповато посматривая на собеседника. – Темнить я не люблю, предпочитаю ясность во всем.
