Корреспонденты снимали, фото постановочные, хорошего качества. А вот явно любительское, сделанное случайно. Кто-то даже и не Горобца фотографировал, потому что он оказался на границе кадра.
– Подождите-ка, товарищ капитан, – сказал Конопатько и нахмурился.
– Что, припоминаешь потихоньку? – Лозовой оторвался от карты. – Я же говорил, что подумать надо не спеша.
– Нет, я не о том, – проговорил бывший партизан. – Горобца я не встречал, не видел такого человека. Тут на фотографии Лодяжный.
Лозового как пружиной подбросило на стуле.
Он едва не опрокинул кружку с остывшим чаем и бросился к своему бойцу.
Конопатько постучал пальцем по снимку. На совсем узкой полоске между улыбающимся профилем Горобца и краем фотографии было запечатлено лицо человека. Он что-то Горобцу говорил.
Борович вошел в землянку, сразу же шагнул к столу, поглядел на фотографию, покачал головой и сказал:
– Бывают в жизни совпадения и приятные сюрпризы, но это уже из области невероятного везения. Спасибо тебе, Сергей! Да, это он.
Я его лицо на той встрече с оуновскими командирами хорошо запомнил. Вот характерная складка между бровями, когда он в задумчивости молчит или что-то говорит. Ну что же, это уже многое меняет и кое-что объясняет.
Аркадий Волынов был привезен в лагерь под утро, с кровоточащими ранами. Товарищи всю ночь заботились о нем, иногда останавливались для перевязки, старались хоть немного дать ему передохнуть от тряски. Когда они вошли в урочище Зимовое, весь бок у лошади, на которой везли Волынова, был в крови.
– Аркаша! – Борович бросился к парню, которого друзья снимали с лошади и осторожно укладывали на самодельные носилки. – Как же ты так?
Старший лейтенант уже не мог говорить и только виновато глядел на командира. На бледном обескровленном лице были почти не видны Аркашкины знаменитые веснушки. Его губы стали теперь абсолютно белыми.
Вместо Волынова заговорил Байбаков, возвышающийся над всеми:
– Мы лагерь нашли, даже секреты их выявили.
Аркашка тогда радовался как ребенок. Урезонивал я его, а он говорил, что мы очень хорошую новость командиру принесем. Ведь чудом выследили! Когда отходили уже, на дальних подступах мина грохнула. Ночь, ни черта не видно, а он поторопился. Виноват я, Михаил Арсеньевич, первым его пустил. А он заведенный такой был. Не уберег я парня.
– Перестань, Семен, – тихо сказал Борович, беря руку Волынова. – При чем тут ты? Ты не виноват, не кори себя.
