– Я помню, сколько они сел пожгли в Белоруссии вместе с детьми, бабами и стариками. Глумились, упивались своей безнаказанностью. Когда партизаны объединились и чуть не истребили их карательные батальоны, они удрали во Львов, сидели там и митинговали. Такая война им не нравится, когда их бьют. С сильным противником они почему-то воевать не хотят.
Сон был тяжелый. Борович ворочался с боку на бок, но не просыпался, а пребывал в каком-то пограничном состоянии. Он и скрип половиц слышал, когда старик проходил к ведру воды попить, и в то же время видел сон.
Снова ночь, мокрая трава, шелест метелок камыша на ветру, а потом пулеметные очереди. Михаил упал, вжался в землю, но голову не опустил, видел, как пули сбивали камышинки, которые одна за другой летели вниз, в грязь. Ночь была непроглядная, безлунная, но он почему-то различал, как метелки камыша медленно опускались на ее лицо."
"Во сне он снова слышал, как Стелла тихо плакала, зажимая рану. Михаил поворачивал ее, видел лицо, искаженное болью, и мольбу в глазах.
Его сердце снова сжимала тоска от того, что тело нельзя забрать с собой, что он никогда не узнает, где ее могила.
Еще он видел сквозь сон свет ее глаз. А может, это было что-то другое?
– На-ка, – тихо касаясь плеча Боровича, сказал старик. – Выпей вот отвара. Вторую ночь ведь стонешь, гложет она тебя изнутри.
– Кто она? – хрипло спросил Михаил, открыв глаза.
Теперь он понял, что свет шел от печи, где старик разогрел в жестяной кружке таинственное варево из неведомых трав. Небо за окном светлело.
Старик хмуро совал ему в руку кружку, переступал босыми ногами по деревянному, сто лет не скобленному полу.
– Война, – буркнул старик. – Она одних в могилу сводит, других до скончания века гложет. А потом тоже на тот свет забирает. Кого раньше, кого позже.
– Оптимист ты, старый, – сказал Борович, усмехнулся, принял кружку, чуть приподнялся на лавке и подбил под себя каменную столетнюю подушку.
– Я твоих слов не понимаю, – сказал старик, отошел к своей лавке и с кряхтением уселся на нее.
– А ты мои понять старайся. Я давно на свете живу. Много чего видел, немало знаю про людей.
– Может, ты и прав, старый, – сказал Борович, вздохнул, спустил ноги с лавки и отхлебнул глоток отвара.
Спина его болела от жесткого ложа, в голове было как-то мутно. Наверное, не отошел еще от странного сна. А может, организм взялся отдыхать самостоятельно, без спроса, воспользовался двухдневным бездействием человека.
Отвар оказался терпким и чуть горьковатым.
