Я подскочил к Грише, еле сдерживая себя, чтобы одним махом не уложить того носом в пол, а точнее, в землю, как уже сделал это в прошлый раз в музее:
— Где ты это взял? Говори!
Он втянул голову в плечи, весь сжавшись будто в бесформенный ком, и пробормотал:
— Гриша… шёл… и нашёл… оно лежит… просто было… в кустах… Гриша нашёл…"
"— Просто так? — я усилил хватку. — Случайно, да? Случайно оказался в лесу, случайно нашёл диктофон? Как тогда в музее, случайно нас подслушал?
Гриша замотал головой:
— Не брал… нашёл… просто шёл… Гриша шёл…
— Слишком много случайностей, Григорий, — грозно проговорил я, прищурившись.
— Ты у нас вечно не при делах, а при этом всё самое интересное — рядом с тобой почему-то.
Орлов подошёл ближе:
— Ладно, хватит с ним цацкаться, — он резко схватил Гришу за грудки обеими руками и тряхнул: — А ну говори, где взял!
— Ай-ай-ай! Не надо! Гриша хороший! — тот дёрнулся, вцепился в моё плечо и спрятался за спину. — Не бей!
Я выставил руку, остановив Орлова.
— Тихо, Гордеич. Мы так только сильнее его напугаем, и он вообще ничего не скажет.
Будет себе мычать и плакать. Тут по-другому надо.
Порывшись в кармане, я достал помятую конфету в шуршащем фантике.
— Гриша, смотри… карамель. Любишь такие? Хочешь?
Гриша стоял, крепко зажмурившись и втянув голову в плечи. Услышав про конфету, он с опаской открыл один глаз, затем второй. Немного расслабился и осторожно протянул руку.
— А… есть ещё?
— Будет. Поедем с нами — дам целую горсть. А пока держи эту.
Он кивнул, ловко развернул фантик, сунул конфету в рот.
— Гриша поедет. Гриша с хорошими дядями…
— Вот и ладно. Пошли, — я подтолкнул его под локоть.
Мы уже почти вышли на широкую тропу, когда Орлов, шедший чуть впереди, вдруг резко сбился с шага и замер. Потом выругался:
— Чёрт… твою мать…
Я посветил туда, куда он смотрел. Под кустом, прямо у тропинки, лежало тело. На животе. Руки в стороны. Лицо в траве.
Я сразу понял — это Мельников.
Я сделал пару шагов вперёд, осветил тело фонарём и потянул мёртвого за плечо, переворачивая его на спину.
Зашелестела ткань, мокрая от крови. Свет фонарика полоснул по лицу мертвеца — и я отшатнулся.
— Бляха… — вырвалось у Орлова. Он стоял за моей спиной и теперь резко отпрянул. — Твою ж мать! Кто такое мог сотворить⁈
Валентин Ефимович лежал, раскинув руки. Лицо застывшее, серое. На шее — тёмный, неровный след, будто его пытались душить. Но самое страшное было дальше.
Я провёл лучом по груди — рубашка разорвана, вся пропитана кровью.
