Ну хоть он нормальный, — тихо скрежетнул зубами глава семейства.
Я не ответил. Мы стояли у старой калитки. За ней начинался двор, заросший лопухом, с облупившейся скамейкой у штакетника. Забор был не чета строению и смотрелся, как колченогая дворняжка рядом со старым породистым догом.
На втором этаже вспыхнул свет.
— Анна, наверное, зажгла. Проходите, Андрей Григорьевич.
Я шагнул внутрь.
Хозяйка встретила нас в широкой прихожей. Женщина невысокая, с тихой улыбкой и такими глазами, в которых сразу угадывалось — живёт по мужу.
Таких, как она, в народе называли «мягкая подушка под жёсткое плечо». Она поздоровалась, даже, мне показалось, поклонилась еле заметно головой. Одёрнула фартук и виновато взглянула на мужа, как будто ждала от него команды.
— Это Андрей Григорьевич, проверяющий из Москвы по линии милиции, — представил меня хозяин, а вот супругу назвать не удосужился.
Та в ответ улыбнулась и проговорила еле слышно:
— Анна Васильевна, очень приятно…
— Накрой на стол, — бросил Леонтий Прохорович.
— Чай поставь. Мы с Андреем Григорьевичем поговорим.
— А Гриша?.. — робко спросила она, поправляя соскользнувшую прядь.
— Заявление подано, ищут уже. Вот, Андрей Григорьевич как раз на контроле держит.
— Всё будет хорошо, — сказал я мягко, стараясь приободрить её. — Разберёмся, где он и почему пропадает. Но прежде — небольшая формальность. Сейчас сюда приедут сотрудники — осмотр проведут, но вы не волнуйтесь.
— Осмотр?.. — в глазах Анны Васильевны мелькнула тревога.
— А… искать Гришу?
— Понимаете, — сказал я, — это стандартная процедура. Так положено.
— Не дрожи, — отрезал Лазовский, — надо — значит, надо.
Женщина кивнула, почти беззвучно, и исчезла в недрах дома — так, словно растворилась в его старинных стенах. Через несколько минут в гостиной, просторной и внушающей почти физическое чувство тяжести, появился поднос. На нём — пузатый заварник с потемневшими от времени стенками, пара чашек с тончайшими, как у кукольной посуды, витиеватыми ручками.
Позолота на них местами стёрлась, но именно это придавало им подлинность — это была не бутафория, а будто сама память о времени, в котором эти чашки, возможно, стояли в буфете промышленника.
Сама же гостиная напоминала старую театральную декорацию, забытую после последнего спектакля. Тяжёлый резной шкаф, дверцы которого криво сходились внизу, хранил за стёклами какие-то пыльные статуэтки и книжные тома в потемневших переплётах.
