Уж я бы вовсе не против была…
— Прошка! — возмутилась Матрена.
Елагин же, подняв взор на Прошу, вмиг рассердился и, испепеляя девицу злым взглядом, прочеканил:
— Всыпать бы плетей по твоему длинному языку, может, тогда помолчишь немного.
— Только стращать и умеете, — проскрежетала обиженно Проша. — А может, я так смогу зацеловать, что вовек другую девку не захотите…
— Ты что, совсем ошалела? — грозно произнесла Матрена и, подойдя к девушке, со всей силы стукнула ее половником по плечу. — Иди на двор, кому сказала! Дай спокойно поесть Андрею Прохоровичу!
Елагин холодно и безразлично усмехнулся и вновь опустил глаза в тарелку.
Проша тут же взвилась с места и почти бегом устремилась на двор. Матрена же, увидев, что пальцы правой руки молодого человека изранены, а платок насквозь пропитался кровью, воскликнула:
— Позвольте, я перебинтую руку вам, Андрей Прохорович?
— Буду признателен вам, Матрена Никитична, — ответил тихо Андрей, печально улыбнувшись женщине.
Прошло три дня. Как и накануне с позволения Урусова, Груша с утра занималась цветами в оранжерее.
Константин в настоящее время довольный, умиротворенный по утрам после завтрака занимался делами: решал разные вопросы с поверенными, принимал просителей, разбирал корреспонденцию. Весь последний месяц по причине нездоровья князя и его постоянного хмельного дурмана дела оставались в беспорядке. Теперь же, получив желанную девушку и ежедневно наслаждаясь ее обществом, сладостной близостью и осознанием того, что Груша полностью принадлежит ему, Урусов вновь начал заниматься делами своих имений и предприятий.
От нечего делать Груша выпросила у Константина позволения по утрам до обеда возиться в старой оранжерее с цветами. Здесь девушка была истинно счастлива. С любовью пересаживая, обрезая и облагораживая розы, пионы и другие растения, она словно погружалась в иной мир. Мир ее счастливого детства, радужных грез и былого. Здесь, среди зеленых благоухающих растений-друзей, ее не посещали ни удушливое состояние тревоги от того, что она, забыв про девичью честь, стала любовницей князя, ни гадливое чувство неприязни, которое возникало у нее, едва Урусов оказывался рядом.
Наконец, здесь, в этом зеленом мире, не было злобы Андрея, который за последние три дня просто измучил ее своими обидными словами."
"Елагин всегда появлялся неожиданно, как и в первый день, у липы. Позавчера, например, она повздорила с ним на конюшне, когда собралась покататься верхом.
