Объекты вроде моего были законсервированы, агенты, уйдя на покой, изображали простых горожан или крестьян и продолжали ждать приказа, и до сих пор продолжают… — Пеппе, всё-таки, не удерживается и утирает рукавом рубахи слёзы. Я в темноте их не вижу, но уверена, он плачет, и невольно начинаю шмыгать в унисон с ним…
Рассвет застаёт нас на лесной опушке, я помню эту узкую дорожку вдоль леса, когда Костик свернул на неё специально, чтобы не мозолить глаза на дороге, идущей через селения. Значит, мы уже в Обероне.
Колетт окончательно выбилась из сил, и мы наконец делаем привал. Пеппе выпрягает взмыленную лошадёнку из повозки, отправляет её и Орго на вольный выпас, привязав недалеко от привала и напоив.
Я в это время проверяю Костика. Простынка давно опала ему на спину и, пропитавшись в крови, превратилась в жёсткую кобуру. Осторожно смачиваю её сверху водой и отделяю от раны,
— Потерпи, милый, иначе потом вообще будет не отодрать, — боль нечеловеческая должно быть, а он, как лежал ничком, так и застыл.
Меня прошивает нехорошая догадка: я отравила Костю Жюстининым зельем! Перепоила лишнего! — Берти, — легонько трогаю за руку, она тёплая, нахожу пульс и вся ухожу в осязание, сначала ничего не чувствую, потом всё же: тук-тук, тук-тук, — слабо, еле заметно, но понимаю, жив! Как бы хотелось обнять его сейчас, прижаться, но не беспокою, да и ширина повозки непозволительно мала. Любимый мой, только не умирай, только выживи!
Заменив простыню на свежую, немного успокаиваюсь и опускаюсь на траву.
Наступает момент, когда после немыслимого нервного напряжения, вдруг силы оставляют, меня будто осушили до дна, лежу и гляжу в синее небо, такое же яркое, как Костины глаза, и от этой пронзительной синевы резь… до слёз, они скатываются в уголки глаз, а дальше по вискам вниз в траву, и я их сдержать не пытаюсь…
Пеппе очень устал, шутка ли, старик всю ночь напролёт правил лошадью, выбирал дорогу побезопасней и в то же время такую, чтобы мы не сбились с пути.
Я, конечно, понимаю теперь, что в команде Джакопо случайных людей нет, но всё же, годы берут своё. Сейчас он бессильно опустился в тенёчке и, опершись спиной на широкий гладкий ствол, немного задремал. Но и тут скорее всего, не крепко, понимая свою ответственность.
А мне не сидится и не лежится. Мотыляюсь вокруг повозки, прислушиваюсь, приглядываюсь, дышит ли моё сокровище. Как загляну, сердце кровью обливается.
