Второй такой красы нет. И характеру тоже!
— Дядя Прохор, вы это… вы не смейте! Я там всех на уши поставлю, пенициллин привезу, сама вам уколы делать буду…"
"— Добрая ты девочка. — Он попробовал погладить всхлипывающую Катю по голове, но не смог поднять руку. — Не бросай Илью. Хороший он казак. Обещаешь?
— Обещаю-у-у…
— А теперь нам с глазу на глаз поговорить надо.
Рыдающая Хозяйка вылетела из палатки, сбив с ног подслушивающего доктора.
— Твоё благородие, просьба у меня к тебе есть. Последняя. Исполнишь ли?
Я кивнул.
Слова застревали в горле.
— Ты дочку мою найти обещался. Помнишь?
— Да.
— Помираю я, хлопчик. Стар уже. Но ты кроху мою сыщи. Расскажи ей, что, мол, был такой добрый казак Прохор и что любил он дитя своё, ни разу не виденное, больше жизни, что…
— Так сам и скажи.
Он вытаращился на меня непонимающим взглядом.
— Чего?!
— Я говорю, сам ей об этом скажи, — честно попытался объяснить я. — Понимаешь, всё сходится. Твоя жена пропала лет двадцать назад, а то и больше. С чего ж мне было малое дитя искать? Выросла она.
Спасли её добрые люди. Те же учёные. Видать, и у них сердце есть, не позволили утонуть младенцу запелёнатому. В будущее увезли, в детдом сдали, а потом и приёмные родители нашлись. Выросла она, выучилась, на работу вышла, а там уж мы и познакомились. Ведь недаром её на тихий Дон так тянуло, говорят, память родной крови ничем не избудешь. Я-то точных деталей не знаю, но ты лучше сам спроси. Так что, позвать?
Прохор долгую минуту молчал, потом оперся на моё плечо, вскочил, как молодой, на ноги и бросился из палатки вон, вторично сбивая с ног заботливого полкового лекаря.
— Катенька, доченька моя родная-а!
Я даже не стал смотреть, как они там будут объясняться и договариваться. Сами разберутся. Устал. Накопилось что-то за все эти дни суматошные. К дяде ещё зайти следует, война всё-таки, завтра отправляемся. Надо ж как-то подбодрить, воодушевить, настроить своего драгоценного родственника. Куда я без него?
…Именитый генерал Василий Дмитриевич сидел на чурбачке возле нашей конюшни.
Левый бок перевязан — след от чумчарского ножа. Рыжий ординарец, тоже в двух новых бинтах, сняв сапог, терпеливо раскочегаривал блестящий тульский самовар.
— Иловайский?
— Прибыл, ваше сиятельство.
— Ну что, рассказал Прохору про Катерину свою? Обрадовался небось?
— Не то слово. Даже помирать передумал.
— То добре! — Дядя кивком указал мне на чурбачок поменьше. — Могу тебя за усердие недельным отпуском наградить.
