— Казаки оне… Ходют тут и ходют, а может, уже всю Расею турки захватили или кавказцы какие?! Может, мне на той неделе татарин Ахмедка «исямисе, бабай!» не сказал? Али сказал, да негромко… Казаки оне… Нет чтоб порядок навести, нагайкой его отходить, мусульманина, за эдакую непочтительность, а то понаехали тут! И энти ещё… казаки оне… а?!
— Бэ! — жёстко рыкнул Прохор, взметнувшись к забору и поймав старика за бороду. — Ежели ещё раз, старый ты хрен, одно тока слово о казаках вякнешь, я тебя при всём народе шашкой обрею, бороду в штаны засуну и скажу, что так и было! Понял меня?!
— Понял.
Чё не понять-то. Убивать будете?
— Нет. Дай бог тебе здоровья, дедушка, ещё сто лет не кашлять!
— Спасибо на добром слове, казачки…
Мой денщик разжал пальцы, и скандальный старичок рухнул с забора к себе во двор, старательно пересчитывая уцелевшие волосики в поредевшей от страха бороде. В иной раз за такой поступок нас бы все бабы на селе сатрапами да нагаечниками пообзывали, а тут нет. Возможные свидетели притихли, как болтливые куры при виде коршуна в небе, и даже носу не высунули.
Хотя, возможно, этот взбалмошный дед не одних нас доставал, так что получил по полной за выслугу лет по бдительному сидению на заборе…
У дядиных ворот разделились. Прохор пошёл казаков-добровольцев вербовать, а я турнулся к нашему высшему начальству. Рыжий ординарец заступил было мне дорогу, но сам же и отшатнулся в сторону.
— Ты чего, хорунжий? Да иди, иди, кто тебя трогает…
Вот на тот момент ещё б он меня только тронул! Нервы звенели натянутыми струнами, играть на них без прямого риска для жизни я бы не посоветовал никому.
Даже родному дяде!
— Иловайский? Чего без доклада? — лихорадочно пряча бутылку за спину, обернулся мой героический родственник, подпрыгивая у подоконника, как блудливый кот, пойманный в марте. — Выйди-ка и войди, как полагается!
— Нет.
— Что? Ты с кем говоришь, хорунжий?! Да я…
— Знаю, слышал, помню, но только попробуйте, — без особых угроз предупредил я, кладя руку на шашку.
— Выслушайте меня. Мне помощь нужна.
— Ишь каков… — выгнул бровь дядюшка, теперь уже демонстративно, не стыдясь, наливая себе хрустальную стопочку. — Ну давай, грубиян, говори, чего хочешь? Денег не дам.
— Денег не надо. Надо десяток казаков под моё начало. Дочка Прохорова нашлась.
— Да ты что?!
— И нашли её очень нехорошие люди. Требуют за ребёнка мою голову.
Василий Дмитриевич молча поставил невыпитую стопку на тот же подоконник и серьёзно задумался.
