Лишь когда осторожно привлекаю ее к себе за руку, устроившись на заднем сиденье машины, и она безропотно поддается, кажется, враз растеряв все свои колючки и потребность в самостоятельности, приходит некоторое осознание. И я выдыхаю. С таким облегчением, что не передать.
– Моя девочка. Хорошая… – целую в макушку.
– О тебе подобного не скажу, – сердится. – Ну, вот что ты за балаган устроил?
– Где?
– В палате! Прямо обезьяньи ритуальные танцы.
Ага. Именно их. Но фиг я в этом признаюсь. Поэтому бормочу что-то невнятное про то, что я понятия не имею, о чем она.
И снова целую волосы. Пахнущие ей и совсем немного лекарствами.
– Ты график-то свой утрясла?
– Отменила все на две недели.
– Всего на две? – хмурюсь и чуть сильнее сжимаю пальцы у нее на предплечье.
– Врачи сказали, что за это время кожа полностью восстановится.
– Да. Но не факт, что найдут нападавшего.
– Кем бы он ни был, он не заставит меня отказаться от сцены, – чеканит Даная, подняв ко мне обожжённое кислотой лицо.
Я не спорю. Киваю, мол, понял.
Но это и близко не коррелируется с моими истинными чувствами. В моей голове вновь и вновь, как в кошмарном сне, прокручивается та страшная картинка... Мысль о том, что я был слишком далеко, чтобы ей помочь, наполняет вены разъедающим ужасом. А если это повторится? А если в следующий раз ей никто не поможет? Что будет? Со мной… в первую очередь. Что будет, мать его так, со мной?
– Моя квартира занимает весь последний этаж. А еще у нас есть дом за городом. Ничего особенного. Старая, еще дедовская дача.
Но я ее неплохо отреставрировал. Если бы я мог позволить себе отпуск, отвез бы тебя туда.
– А ты не можешь?
– Нет. Я и так конкретно выпал из рабочего графика после того звонка из больницы.
– Мне жаль.
Вздергиваю бровь, вроде как, ты серьезно? Даная как будто смущается. Даже прячет лицо, утыкаясь лбом в мою грудь. Но тут же, зашипев, отстраняется.
– А мне нет. Ни капельки, – считаю нужным обозначить свою позицию, чтобы расставить все, как есть, по местам. И отрезать ей пути для маневра.
Даная задумчиво кивает и отворачивается к окну. А когда я уж почти смиряюсь с ее молчанием, замечает тихо:"
"– Жаль, что тебе пришлось перекраивать расписание. И только.
Ах вот как? Значит, обо всем остальном она не жалеет?
Губы помимо воли растягиваются в широкую, ну, просто до ушей, улыбку. Конечно, это не окончательная капитуляция, но неплохая подводка к ней. Ничего-ничего. Я подожду. В конце концов, на моей территории убедить ее будет гораздо проще.
