Посоветовала бы тебе еще как минимум неделю покоя.
Он серьезно слушал меня и не перебивал. Но раздался стук в дверь, и мне пришлось выйти и оставить бойца. Как и обещали, пришли его сослуживцы, что пару дней назад принесли беднягу ко мне.
— Вы вовремя. Он уже может передвигаться.
— Значит, жив, —облегченно выдохнули те. Зашли в дом, чтобы помочь своему другу выйти. Даже принесли ему одежду. Для чужих у меня были предусмотрены удобства на улице. Да, было прохладно, ведь на улице стояла осень, но и пересилить себя, чтобы пускать всех подряд в свою личную умывальню, я не могла.
Мое аристократическое прошлое давало о себе знать. Да и мужчинам, что привыкли стоять на страже нашего покоя, привычно было умываться холодной водой.
Я еще раз рассказала им, как следует ухаживать за ранами, и солдаты, наконец, оставили меня одну. От благодарности я не стала отказываться, впрочем, и свою цену никогда не называла . Была довольна и тем, что люди оставляли на свое усмотрение. И никогда из-за количества монет не отказывала нуждающимся, что приходили ко мне.
Я позавтракала кашей и решила наведаться в город. Хотела зайти в лавку с травами, чтобы пополнить запасы редких сборов, что не произрастали в нашей местности. Как раз к полудню должна была добраться до города. Я собрала свои длинные темные волосы в тугую косу, действуя вслепую. Теперь избегала смотреть в зеркало, ведь не узнавала себя там.
Год прошел, но я так и не привыкла к своей сущности, что иногда проступала сквозь мои черты.
Больше всего меня пугали собственные глаза: слишком темные для человека зрачки напоминали бездну. Темные брови, как изящные мазки художника, были вразлет. Пухлые алые губы притягивали взгляды, и я стыдилась этого. Даже никогда не красила их, чтобы лишний раз не привлекать к ним внимания. Светлая кожа была без изъянов, но все вокруг зря считали меня человеком. Идеальная фарфоровая кожа была наследием моей крови. Как и притягательные холодной красотой черты лица в целом.
Я сняла свой синий плащ с гвоздя, что торчал здесь в качестве вешалки, набросила ткань на плечи, а на голову надвинула глубокий капюшон. Взяла тонкие перчатки в тон, надела единственные сапожки на плоской подошве, подхватила плетеную корзину и вышла из домика. Запахнулась получше и, прикрыв за собой дверь на замок, а потом и калитку своего небольшого двора, вышла на протоптанную тропинку, что за год успели утрамбовать люди, частенько заглядывающие ко мне.
