Дорог было мало, и уповать на них не стоило. В деревнях дислоцировались солдаты и полиция. Через котел немцы перебрасывали на восток свежие части.
Танки шли по проселкам, пустошам и перелескам. При этом танкисты забавлялись, гонялись друг за дружкой. Выстрел из орудия кто-то из них произвел случайно, заигрался. Взрыв прогремел на вершине косогора, хлынула земля, покатились комья глины."
"Мария запищала, зачем-то заткнула уши. Вместе с осыпью скатился оглушенный красноармеец Панин, потрясенно уставился на присутствующих, полез обратно.
– Все в порядке! – крикнул сверху Малинович. – Забавляются эти черти.
– А если бы чуть выше взяли? – пробормотал начальник артиллерии Боев.
Думать об этом никому не хотелось. Возьми танкист чуть выше, и все проблемы автоматически отпали бы.
Власов погрузился в какой-то глухой ступор, привалился к откосу, сунул руки в карманы, долго, муторно смотрел в одну точку. В мозгу у этого человека что-то происходило, бились смертным боем враждебные противоречия. Но когда прошла колонна, он был бодр как никогда, первым выбрался на косогор, а потом подгонял людей, даже пошутил пару раз.
К перепадам его настроения Шубину следовало привыкнуть.
До леса они добежали без приключений, а потом многих рвало, мучила одышка. У подполковника Муратова вскрылась рана на боку, он сидел, прижавшись к дереву, а Татьяна Стрельникова склонилась над ним, меняла повязку.
Власов не утратил бодрости, обходил людей, справлялся о здоровье, настроении. Как ни странно, бодрая пробежка с видом на танковую колонну придала ему решимости.
– Что, лейтенант, может, и прорвемся, как считаешь? – спросил он, пристроился рядом, стал протирать очки носовым платком.
– Прорвемся, товарищ генерал. Нужно думать только о лучшем, – ответил Глеб. – Но идти еще далеко, расслабляться нельзя. Деревни обходим стороной, там повсюду глаза и уши. На ночлег встанем в лесу, часа через полтора.
«Если доживем до ночлега», – подумал он.
Но пока удача им не изменяла. В лесу у них появлялось хоть какое-то чувство защищенности.
Группа медленно одолевала чащу. Шубин через каждые полчаса объявлял привалы.
Татьяна решила отойти по нужде в кустики, вернулась бледная.
Но ничего нового в овраге не оказалось. Тела красноармейцев уже разложились, скалились черепа, с которых свисали лоскутья кожи.
– Души неприкаянные здесь витают. Я их чувствую, – пробормотал, меняясь в лице, красноармеец Панин.
– Отставить этот старорежимный вздор! – процедил сквозь зубы подполковник Муратов.
