, а также по вине своей глупости и упрямству лишился жизни…
Он ничего не возразил, только продолжал тяжело дышать, глядя на нее удивленно-негодующим взором.
Она вновь заговорила:
— Только не обвиняй меня, что я лгу. Я просто не умею этого и всегда говорила тебе чистую правду о своих чувствах. А ты… ты сказал, что не можешь иметь детей… Хотя правда в том, что ты не хочешь их иметь.
Он и теперь ничего не ответил, считая, что ответ можно прочитать у него в глазах. Однако она, видимо, так не считала.
С той же непримиримостью во взгляде и в голосе она сделала шаг туда, где он стоял, и произнесла громко и отчетливо:
— Если ты и в самом деле не можешь иметь детей, для тебя не составляет никакой разницы, куда… где… ты оставишь свое семя. Не правда ли? И в этом случае ты не стал бы все ночи так беспокоиться о том, чтобы оно… чтобы оно не попало в меня…
Она замолчала. Молчание было тяжелым.
Он заговорил первым.
— Т-ты ничего не знаешь об эт-том, Д-дафна, — произнес он раздраженно, не обращая внимания на то, что начал заикаться.
Она вызывающе вскинула голову."
"— Тогда просвети меня!
— Я просто никогда не буду иметь детей, — сказал он почти по слогам. — Никогда. Разве это не понятно?
— Нет!
В нем проснулась ярость, и он испугался, что выплеснет ее наружу. Он не хотел этого, тем более осознав вдруг, что направлена она не против Дафны. Даже не против самого себя, как порою бывало раньше.
Она направлена против одного, только одного человека, чье присутствие — нет, скорее, отсутствие — исковеркало когда-то всю его жизнь и продолжает влиять на нее… И от этого никуда не деться.
— Мой отец, — внезапно вырвалось у него, хотя он не имел ни малейшего намерения говорить об этом, — не был… хорошим отцом.
Он сказал это и сам удивился, насколько потерял над собой контроль.
Дафна слегка наклонилась в его сторону, словно хотела броситься ему на помощь.
— Я знаю о твоем отце, — проговорила она. Это вызвало у него настороженность.
— Что ты знаешь? — спросил он.
— Знаю, что его отношение ранило тебя. Что он тебя отверг… А потом ты — его… — В ее глазах гнев снова сменился состраданием. — Знаю, что он считал тебя больным… неполноценным.
Сердце так гулко заколотилось у него в груди, что он испугался — оно вырвется наружу. Он понимал: нужно что-то сказать, но не мог произнести ни слова.
