Теперь она по-настоящему вздрогнула, чуть не вскочив с кресла.
— Я? В зеркало, куда же еще? Почему ты спрашиваешь?
И это была чистая правда. Зачем он к ней придирается? Зачем сходит с ума? Ведь только что сам удивлялся чувству покоя, поселившемуся в душе. Как легко оно сменяется на прямо противоположное — смутную тревогу, предчувствие чего-то ужасного.
— Миссис Коулсон, — повторила Дафна, — может многому научить меня по хозяйству.
— Не прилагай слишком больших усилий в этой учебе, — сказал он. — Мы здесь надолго не задержимся.
— Но почему? Тут так хорошо.
— Я думаю сделать Лондон нашей постоянной резиденцией, — сказал он. — Там ты будешь ближе к своим родным. Даже если они уедут в ваше поместье.
— О, конечно, — согласилась она. — Я уже скучаю по ним. Мы же почти никогда не расставались. Хотя я была готова к тому, что, когда у меня будет собственная семья, мы… — Она запнулась и после обоюдного молчания добавила:
— Теперь моя семья — ты…
Он вздохнул, серебряный гребень дрогнул в его руке.
— Дафна, — произнес он, — твоя семья навсегда останется с тобой. Я не смогу занять ее место. И не претендую на это.
— Верно, Саймон. — В зеркале он видел ее расширившиеся глаза. Темные, с шоколадным оттенком. — Но ты можешь стать чем-то большим.
В ее глазах мелькнуло нечто, подтверждающее эти слова, и он вдруг осознал, что напрасно воображает, будто это он сейчас соблазняет ее. Совсем напротив — она первая вводит его в соблазн…
Она поднялась с кресла.
Шелковый пеньюар упал с плеч. Под ним была ночная рубашка, в большей степени открывающая, нежели прикрывающая тело.
Его смуглые пальцы начали ласкать ее соски под тонкой материей, они резко выделялись под бледно-зеленой тканью сорочки.
— Ты любишь такой цвет, не правда ли? — спросил он осевшим голосом. — Он тебе идет. Она улыбнулась:
— Ты уже говорил то же самое вчера.
— И буду повторять завтра и послезавтра. Всегда.
Он прижал ее к себе. Он не мог не сделать этого — ему чудилось, что если он так не сделает, то умрет.
Такой огромной, неизмеримой была потребность чувствовать ее тело. И через него — душу.
— Эта рубашка — часть моего шикарного приданого, — шутливо сказала она, — которое ты наотрез отказался принять.
— Я принимаю, — ответил он ей в тон. — Но ты мне еще больше нравишься без нее.
— Я далеко не совершенна, — искренне произнесла она. — И прекрасно знаю это.
— Кто тебе мог сказать такое? — воскликнул он.
