Ее кожа в колеблющемся свете свечей отливала цветом спелого персика, прическа, над которой недавно трудился парикмахер, потеряла изысканность и волосы свободно падали на лицо, придавая ему естественность дикой природы.
Саймон, с поразительной легкостью еще несколько мгновений назад справлявшийся с ее одеждой, не мог так же легко разобраться со своими пуговицами и застежками. Дафна, внимательно наблюдавшая за ним, принялась натягивать на себя одеяло.
— Не надо, — сказал он, не узнавая своего голоса. — Я буду твоим одеялом.
Сорвав с себя остатки одежды, уже не слыша ее ответа (а возможно, его и не было), он накрыл ее своим телом.
— Ш-ш, — произнес он, подавляя ее удивленно-взволнованный вскрик. — Тише. Обещаю тебе, все будет хорошо. Доверься мне.
— Я верю, — дрожащим голосом ответила она. — Но только…
— Что «только»?
Его руки гладили ее грудь, бедра.
— Мне стыдно, что я такая неумелая… невежественная, — робко сказала она и почувствовала, как в его горле забулькал смех. — Опять смеетесь?
— Перестань, — пробормотал он, — умоляю, прекрати, если не хочешь все испортить.
— Что я должна прекратить? — обиженно спросила она. — И что во всем этом смешного, черт возьми?"
"— О Боже, Дафф! — простонал он. — Я смеюсь от радости. От радости, что ты такая… необразованная. — Он нашел ее губы и после долгого поцелуя проговорил:
— Горжусь тем, что я первый, кто удостоился счастья прикоснуться к твоему телу.
Ее глаза расширились.
— Это правда? — спросила она. — Насчет счастья?.. Вы… ты (она впервые назвала его так) не шутишь?
— Чистая правда, — ответил он таким тоном, что она сразу поверила.
— В эту минуту я готов убить любого, кто помешал бы нам. Будь это даже твой любимый брат Энтони!
К его удивлению, она рассмеялась.
— О, Саймон! Как чудесно, что вы… ты такой страшный ревнивец! Спасибо.
— Благодарность я надеюсь заслужить позднее.
Внезапно в ее глазах мелькнул лукавый, заманчивый огонек.
— Возможно, — прошептала она, — я тоже заслужу твою благодарность.
Он ощутил, как ее ноги дрогнули, бедра слегка раздвинулись.
— Я уже благодарю тебя… уже… — проговорил он.
Его чрезмерно возбужденный орган любви жег ей живот; Саймон с великим трудом сдерживал желание сразу проникнуть в нее и завершить то, о чем мечтал, ибо помнил, напоминал самому себе: эта первая ночь целиком ее — Дафны — и для нее, а не для него. И она не должна, ни в коем случае не должна испугаться чего-то, испытать неприятные эмоции. Его обязанность — оградить ее от этого.
