— Но в таком случае нам следует подумать о нашей одежде.
— Одежде? А что с ней?
— Она нам мешает. Надо как можно скорее избавиться от нее.
С этими словами он встал с постели и поднял с нее Дафну, которая вначале едва не захлебнулась от возмущения: ей показалось, он решил подшутить над ней в такой неподходящий момент.
У нее ослабели ноги, она чуть не потеряла равновесия, но он не позволил ей этого сделать. Его руки стали ласкать ее обнаженные ягодицы, и он проговорил с сомнением в голосе:
— Не знаю, как лучше поступить — снять твое платье через голову или спустить вниз, к ногам?
Он с такой естественностью задал вопрос, что она чуть было не стала отвечать, но вовремя спохватилась.
Сначала ее обидела непозволительная шутливость в такие минуты, но тут же она оправдала его тем, что он делает это намеренно — чтобы снять излишнее напряжение, и главным образом с нее.
Заданный самому себе вопрос он быстро разрешил в пользу второго варианта, и вскоре одежда лежала у ее ног. Теперь она была обнажена, если не считать короткой и тонкой шелковой сорочки, сквозь которую просвечивало тело и темнели затвердевшие соски.
Сквозь шелк он гладил ее груди, и эта двойная ласка — упругого шелка и его рук — кружила ей голову, жарким туманом застилала глаза.
— Как давно я мечтал об этом, — сказал он.
— Что же вам мешало? — нашла она силы ответить.
— Не что, а кто. Мой лучший друг Энтони. Твой цербер, твой неусыпный страж.
Еще усилие, и она даже смогла улыбнуться.
— Какой вы гадкий, — сказала она. — Зачем вы так долго мучили бедного цербера?
Однако она почти не слышала своих слов — все ее существо изнывало от желания.
Почему он продолжает говорить? Скорее бы… скорее!
— Я думал о вас каждую ночь, — слышала она его шепот. — О ваших губах, улыбке, о вашем теле. И в своих мечтах я был очень гадкий… Очень испорченный…
Легкий стон сорвался с ее губ. Саймон опустил с ее плеч сорочку, которая тоже упала к ногам.
— Но сегодня… — говорил он, — сегодня мои ночные видения становятся явью.
Они уже стали явью…
Он не мог продолжать, потому что обхватил губами ее упругий сосок. Она тоже ничего не говорила, ей не хватало воздуха.
Совершенно обнаженная, она была у него в руках, и он ласково и осторожно положил ее снова на постель.
Теперь его движения стали совсем иными — быстрыми, лихорадочными, — когда он начал срывать одежду с себя, при этом не сводя глаз с распростертой на постели Дафны.
