— А это важно?
— В нашем деле всё важно, — сказал Колокольный буднично. — Да не сверкайте вы на меня глазами, товарищ инженер. Я людей не ем.
Сергей Ильич отвернулся и забарабанил пальцами по скатерти.
— И в расстрельные списки никого не совал, — продолжал майор. — Ссылать ссылал, в основном чтоб от расстрела спасти. В лагере искать никто не станет, правильно?
Тут вдруг Сергей Ильич обрадовался и возликовал:
— А может, этот самый Гицко как раз в лагере был? Может, его тоже кто-то… сослал?
— Не был он осуждён, я всё проверил.
Но история ваша, товарищ инженер, точь-в-точь повторяет прошлогоднюю.
— Что это значит, Мишаня?
— В прошлом году генерал Гицко взъелся на одного ответственного товарища. Да и как взъелся! Со всех сторон его обложил, столько бумаг настрочил, таких людей к делу привлёк. И вот тоже вопросец: что ему этот ответственный товарищ? Вместе они никогда не служили, вроде бы и знакомы не были, стало быть, не враждовали. А Гицко его в могилу свёл.
— Как?!
— Этот самый директор завода защищался, как мог.
И по партийной линии, и по нашей. А доносов на него за войну много понаписали, он завод свой на пустом месте из ничего собрал, вот из силы духа да из жил человеческих. Тогда по-другому и нельзя было, и вроде это всё понимают, но директора всё же теснить стали, прижимать. А он, как видно, своё честное имя берёг. Ну, и дочку. Дочка у него осталась. Боялся, видно, что затаскают. Вот он у себя в кабинете среди бела дня после совещания один остался и порошков каких-то выпил, а он сердечник, и супруга у него военврачом служила, видно, знал он, нужно выпить.
И помер. Дела никакого мы не заводили. Тамошний секретарь райкома всё сразу понял, звонил, приезжал к нам, просил не заводить. Мы и не стали. Из-за девочки, дочки.
— А… как его звали, директора? — спросил Сергей Ильич деревянным голосом.
— Зачем вам, товарищ инженер?
— Мне нужно.
Колокольный пожал плечами:
— Кольцов Павел Егорович. Или вы знакомы?
— Знаком, — сказал Сергей Ильич.
Июнь 1957 года, Москва
— Грехи наши тяжкие, что же теперь будет, что будет?"
"— Агаша, что ты там бормочешь?
— Да я же за тебя ответственная, — Агаша бросила замётывать подол Надинькиного нового платья и выпрямилась. — Перед отцом и матерью твоей ответственная! А ты!
Надинька повернулась и обняла её изо всех сил.
— А я замуж выхожу, — прошептала она няньке в плечо. И засмеялась от счастья.
…Ах, как это звучало — я выхожу замуж! Замуж, замуж!..
