Чего я только в своей жизни не видел, но малолетки меня ещё не клеили. Особенно так.
— Я люблю тебя… — тихо шепчет Евдокия. — Зачем она тебе, эта врачиха? Ты же ей не нужен. Научи меня всему, и я стану настоящей женой.
— Глупая, — меня резко отпускает. Разворачиваюсь, беру её лицо в ладони, чтобы не отворачивалась.
Ну вот как с ней ещё говорить? Не орать же снова. Бесполезно.
Твою мать! Как с пацанами всё просто! Объяснил, как легко решается такого рода «люблю», и все вопросы сразу отпадают. А здесь слова надо подбирать.
Ребёнок ещё и в сердце раненый. Закроется, хрен ключи подберёшь.
Выдыхаю. Дуня облизывает пухлые губы.
— Это не любовь.
— Любовь, — упирается.
— Нет, — смеюсь я. — Благодарность, твоя первая привязанность, ощущение защиты, возможно, даже семьи. Может, и любовь, маленькая. Но другая, понимаешь? Как мужчина я тебе не нужен.
— Нужен.
Вот упрямая, а!
— Не спорь со старым воякой. Ты взрослеешь телом, головой, чувствами. Твоё восприятие реальности сейчас несколько искажено под воздействием перестройки гормонов, — меня несёт не туда, но она слушает, что уже неплохо.
— Года три, и это пройдёт. Ты станешь юной женщиной и полюбишь по-настоящему.
Поджав губы, стоит и шмыгает носом.
— Ну ты зареви ещё, — смеюсь я.
— Ещё чего, — поднимает подбородок выше, а глаза влажные.
— Не глупи, Дунь, — притягиваю её к себе. Утыкается лбом в плечо и обнимает за пояс, глажу её по волосам, чувствуя какую-то интересную отдачу под рёбра.
Отцовский инстинкт? Есть вообще такое? В этом я точно профан.
Надо будет на досуге подтянуть матчасть.
— Не любовь это, — стараюсь говорить как можно мягче. — И игры в «жену» пора заканчивать. Мне через несколько дней документы на тебя новые сделают, я распорядился.
— Вот пока не сделают, я останусь женой, — она всё ещё упрямится.
— Нет, — настаиваю.
— Да, — отстраняется.
— Нет, и мы больше не спорим. Сейчас одеваться, есть и заниматься. Ясно? — молчит. — «Питомца» твоего заберу.
— Меняю на собаку, — тут же начинает торговаться.
— Никаких собак в квартире.
— Тогда кота.
— Нет, — ухожу на кухню."
"— Хомяка, — плетётся за мной, шурша простынёй по полу.
— Одеваться, я сказал! Никаких торгов. Ведёшь себя плохо. Брысь! — вставляю в рот сигарету и топаю ногой.
— А если буду хорошо вести, можно завести собаку? — взмахивает влажными ресницами.
— Когда в дом переедем, я подумаю, — пытаюсь найти компромисс.
— А когда мы переедем?
— Да чтоб тебя! — сигарета летит на пол. — Иди оденься. Допрос окончен на сегодня.
