Зверев одобрительно кивнул и спросил:
– Ну а про чулки что скажешь?
– А что чулки? Если хозяйка и впрямь ничего не напутала, то наш грабитель мог прихватить их кому-нибудь в подарок. Жене, например, или подружке.
– Это ребенок-то?
– А что? Очень даже возможно. Хорошие женские чулки в наше время достать не так уж просто, плюс стоят они недешево. Поклажа, как говорится, невелика, а вычислить тебя по ним никак не получится. Вещь все-таки не штучная, это же не запонки или кулон.
– А я вот сомневаюсь в том, что это был ребенок.
– Это почему?
– Ребенок, конечно, мог накормить кошку, но чулки, это все же перебор. Поэтому у меня есть несколько иная версия.
– Какая же? Давай уж, Василич, не темни!
– Как думаешь, зачем я спросил у хозяйки про рост ее внучки Танечки?
– И зачем же?
– Чтобы убедиться в своей правоте. Когда я узнал, что Танечка – девушка миниатюрная, моя версия практически подтвердилась.
– Погоди, Василич. – Веня приоткрыл рот. – Уж не хочешь ли ты сказать?.
.
– Хочу-хочу. Ты давай, домысливай, Венечка!
На этот раз Костин пропустил оскорбительное для него имя мимо ушей.
– Ну да! Как же я сразу об этом не подумал? Раз внучка Сычева – девушка маленькая, значит, и чулки, купленные Зинаидой Павловной именно для нее, были небольшие. Наш грабитель тоже невелик ростом. Получается, что он мог взять чулки для себя! Выходит, что картину украла женщина, да? – Костин замолчал, стоял, приоткрыв рот, и часто-часто моргал.
Зверев с чувством собственного превосходства коснулся Вениного подбородка и поднял его вверх, закрыл парню рот.
– Варежку закрой, а то горлышко простудишь, – заявил он.
– Вот так дела! Женщина, значит!
– Ну что ж, ты сам обо всем догадался, поэтому получил полное право вновь стать Вениамином, – снисходительно изрек Зверев, хлопнул напарника по спине и стал неторопливо спускаться по лестнице.
Глава 3
Боевой офицер, кавалер двух орденов, дошедший до Берлина, начальник псковской милиции полковник Корнев считался начальником суровым и властным.
В управлении, которым он руководил с августа сорок пятого, Степана Ефимовича побаивались, но уважали за принципиальность и самоотверженное служение делу.
Однако, несмотря на все свое героическое прошлое и репутацию жесткого человека, Степан Ефимович испытывал легкое волнение всякий раз, когда вызывал в свой кабинет Зверева. Тому были самые объективные причины.
