Давно горели этой идеей, уговаривали моего мужа, умасливали, выставляли в лучшем свете перспективы женитьбы на красавице Диляре.
Но Карим не хотел. Отказывался. По крайней мере, так он мне говорил…
– Амир, я ничем не могу тебе помочь. Я бы хотела. Возможно. Наверное… Ты же знаешь, как всё сложно. Как запуталось. У него уже есть жена, пусть вызывает его из тьмы, – произнесла дрогнувшим голосом, а в груди вновь от болезненных спазмов сжалось сердце. Его словно перемалывали тяжелые железные рубцы мясорубки. – Прости…
– Я договорюсь с врачами, Диляры не будет там, – Амир не отступал.
Его настойчивость начинала проделывать бреши в моей обороне. – Никто не узнает. Ты пройдешь в реанимацию. Даже дочь возьми, пусть он услышит ее голос. Твой и ее.
– Никто не узнает, Амир? – вздрогнула я от укола обиды. Прищурилась. – Предлагаешь мне, как воровке, пробираться к чужому мужу в палату? Еще и ребенка с собой потянуть? Она едва оправилась от того, как на собственном дне рождения ее чуть не переехал фургон…
В глазах потемнело.
Четкая картинка врезалась в мозг. Карим пришел поздравить дочь, подарил подарок. Ключ от нашего нового дома – мне. И кукольный домик, копию настоящего дома, Диане. Он умолял вернуться к нему. Уверял, что мы всё вернем. Нас вернем. Начнем с чистого листа. Говорил, что любит, разведется с Дилярой, что план мести, который он готовил целый год, сработал…
Но потом он добавил маленькую деталь. Меняющую всё. Забил последний гвоздь в крышку гроба нашего брака.
Диляра носила ребенка. Его ребенка.
Очень даже возможно, что его. А на вопрос, что же он сделает с этим несчастным дитя, если мы снова поженимся, Карим ответил, что отправит дальней родне.
И если даже забыть его предательство, всю ту грязь, в которую он меня окунул, год жизни с другой женщиной. Если даже попробовать перечеркнуть и забыть то, что я по его вине пережила, как бы мы жили дальше? Как?
Я не понимаю. Это выше моего понимания.
Знать, что где-то там живет его родная кровь? Он и с нашей дочкой год не общался. Говорил, что бережет нас, оберегает от опасности, которая грозила со стороны родни его жены.
Но что, если он врал? Что, если Карим просто равнодушный мерзавец, кому нет дела до собственных детей? Вдруг я не рассмотрела в нем эту гниль?
Чувства чувствами. Я никогда не врала себе, что разлюбила Карима.
Пусть он оставил в моей груди незаживающую рану, но ведь мы так внезапно расстались, а до этого жили невероятно счастливо, что разрыв с ним оставил ощущение незавершенности.
