Пальцы начинают дрожать, к горлу подступает горячий комок, на глазах появляются ненавистные слезы. Мне сложно дышать, и я слышу лишь стук своего сердца.
Новый приступ панической атаки накрывает меня с головой. Я падаю на пуфик в прихожей и закрываю руками голову. Мне безумно хочется это прекратить, но я не могу. Ненавижу себя за слабость, но не в силах противостоять этому. Моя психика заботливо сдерживала эмоции, возведя ледяную стену, чтобы я не сошла с ума. Но горечи, боли, страха так много, они такие обжигающе-горячие, что плавят этот лед.
Стена рушится. Эмоции разрушают душу, калечат ее, оставляют новые шрамы."
"Матвей молча сажает меня к себе на колени и обнимает. И это не просто нежные объятия – он с силой прижимает меня к себе и без единого слова гладит по спине жесткой ладонью. Наверное, он думает, что у меня истерика из-за пережитого. Он не знает, что слово «убийца» делает со мной. Но знает, как меня успокоить.
Постепенно я затихаю. От Матвея уже знакомо пахнет северным морем, и жар его тела согревает меня.
Я слышу его дыхание, расслабляюсь, опустив голову на его плечо, и не замечаю, как сама обнимаю его.
Мне становится спокойно. Слезы высыхают. Страх уползает рваными клочьями отравленного тумана, забивается в уголки подсознания.
– Все? – через какое-то время спрашивает Матвей. – Спектакль окончен?
Я тотчас смущаюсь. «Ты думаешь, я нарочно? Решил, что играю перед тобой роль истерички? Да пошел ты», – хочу сказать я ему, но молчу. Я резво встаю с его колен, чувствуя боль в боку, и морщусь.
А он тотчас замечает это и заставляет поднять кофту.
– Показывай, что там у тебя.
– Не хочу, – упорствую я, понимая, что все превратилось в театр абсурда.
– Я не собираюсь тебя лапать, – с каким-то странным отвращением говорит Матвей. – Хочу глянуть, что сделали эти уроды. Они ведь ударили тебя, верно?
– Ты медик?
– Знахарь. Пять лет прожил в горах. Лечил козлов.
У него какое-то своеобразное чувство юмора. Я снова начинаю раздражаться.
– Я серьезно.
– Я тоже серьезно.
Подними уже свою чертову кофту, принцесса.
«Принцесса» звучит грубо и мило одновременно. Какой же он все-таки странный, странный, странный! Я отказываюсь его понимать.
– Почему ты меня так называешь? – спрашиваю я.
Его глаза сужаются.
– Ты всегда споришь с людьми? Или только я удостоился такой великой чести?
Я задираю кофту и бросаю на него нехороший взгляд.
– У тебя нет этой силы, – говорит он.
– Какой?
– Испепелять людей взглядом. Стой смирно.
