Мы полночи по камерам отслеживали, где машина, – благо, есть, у кого помощи попросить, – усмехается он. – Рано утром поиски привели к частным владениям одного интересного типа, о котором Матвей как-то меня просил навести по своим каналам справки. Стали вокруг кружить, только проникнуть внутрь не получилось – нас заметили. Пришлось делать вид, что уезжаем, чтобы незаметно пробраться на территорию, – как раз наш умелец с сигнализацией работал. Незаконно, конечно, но что поделать? – криво улыбается Алексей и продолжает: – А когда получилось за периметр зайти, увидели дым – особняк горит.
А рядом три перепуганные девчонки, парень с обожженным лицом, труп и Матвей в крови. Красота просто. – Он кидает быстрый взгляд на побелевшую маму, которая сидит рядом со мной, не отпуская моей руки, понимает, что сказал лишнего, и добавляет: – Да вы не волнуйтесь, у вас дочка сильная. Хорошо воспитали!
Для меня эти слова – как слабая пощечина. Напоминание о том, что меня лишь воспитали, я не родная.
Мы приезжаем домой, и, перед тем как уехать, Алексей говорит, что Матвею сделали операцию и сейчас он в реанимации.
– Из дома пока не выходите, – советует он нам, проводив до квартиры и на всякий случай ее осмотрев.
Мама зачем-то сует ему миниатюрную камеру, которую нашла на телевизоре, с просьбой взглянуть, что это такое. Ее подозрения подтверждаются – за нами кто-то следил. Алексей находит еще несколько камер и только головой качает.
– У всех батарейка села, – говорит он, рассматривая их. – Нерабочие. Радиус действия – пятьдесят метров, поэтому тот, кто за вами следил, должен был находиться поблизости, чтобы сигнал доходил.
Поищем. Я к вам завтра на всякий случай спеца с техникой пришлю. Пусть квартиру осмотрит.
Алексей предлагает нам прислать на ночь охранника, но мы отказываемся. И остаемся вдвоем."
"Мы с мамой сидим на диване и молчим. Я слышу собственный пульс в ушах. А может быть, это грохот волн северного моря.
– Веточка, – тихо зовет меня мама, не зная, как начать разговор.
– Ее ты тоже называла Веточкой? – первой говорю я.
– Кого? – удивленно спрашивает она.
– Свою дочь.
– Ангелина…
– Ты назвала меня в честь своей дочери, – перебиваю я ее.
Мама бледнеет. Ее кожа словно мрамор, а глаза большие и полные отчаяния и боли.
Она не отпирается.
– Я… я думала, что так будет лучше, – шепчет она, глядя на свои ладони, на которых я вижу темные следы от ногтей – когда она волнуется, всегда впивается ногтями в кожу. Как и я. – И для тебя, и для нас со Стасом.
