— Быть может, она им помогла, не знаю. Мне она помогла. И каким-то образом новость просочилась в другие укрытия. Или же к тому времени, когда Анна закончила спасать свою задницу, она, возможно, поняла, что они правы, а мы — нет. А может быть, она в конечном итоге оставила Сороковое укрытие в покое, разрешив им поступать так, как они сами захотят. Полагаю, она думала, что они могут спасти всех нас.
Дональд закашлял и подумал о героических сагах древности, в которых мужчины и женщины боролись за справедливость — всегда со счастливым концом, всегда против невозможных шансов.
Чушь собачья. Герои не побеждают. Героями становятся те, кому удается победить. И история повествует об их деяниях — потому что мертвецы говорить не могут. Все это была чушь собачья.
— Я разбомбил Сороковое укрытие раньше, чем понял, что происходит, — сказал Дональд. Он уставился в потолок, ощущая вес всех этих этажей, вес грунта и тяжелого неба. — Я их разбомбил, потому что мне нужно было на что-то отвлечься. И еще мне было все равно.
А Анну я убил за то, что она привезла меня сюда и спасла мне жизнь. В обоих случаях я проделал твою работу. Подавил два бунта, зарождение которых ты так и не увидел...
— Нет.
Турман встал и навис над Дональдом.
— Да, — возразил Дональд.
Он моргнул, смахивая набухающие слезы, и ощутил дыру в сердце — там, где когда-то лежал его гнев на Анну. От него теперь остались только сожаление и чувство вины. Он убил женщину, которая любила его больше всех и боролась за то, что было правильно.
А он никогда не удосуживался спросить, пошевелить мозгами, поговорить.
— Ты запустил этот бунт, когда нарушил собственные правила, — сказал он Турману. — В тот момент, когда разбудил ее. Ты был слаб. Ты мог угробить все, а я это исправил. И будь ты проклят за то, что прислушался к ней. За то, что притащил меня сюда. И впутал меня во все это!
Дональд закрыл глаза. Он ощущал, как сбежавшие слезинки щекочут кожу на висках. Проникающий сквозь веки свет потускнел, когда над ним нависла тень Турмана.
Дональд напрягся, приготовившись встретить удар. Он откинул голову, приподнял подбородок и стал ждать. Он думал об Элен. Об Анне. О Шарлотте. И, вспомнив о ней, начал говорить Турману, где она прячется, пока на него не посыпались удары, пока его не избили так, как он этого заслуживает за помощь этим монстрам, за то, что был их безмозглым инструментом. Он начал говорить Турману о Шарлотте, но за веками стало светлее, тень исчезла, а потом громко хлопнула дверь.
