После снов о маме мне никогда не удавалось снова заснуть. Это было невозможно. Вместо этого я потянулся к своей заначке и проглотил несколько таблеток. Это стало моей рутиной. В основном я принимал бензодиазепин и оксикодон, но переходил на кокаин, когда мне нужно было взбодриться перед тренировкой. Все становилось намного проще с химическим спокойствием. Добавьте к этому немного травки, и жизнь превращалась в вечеринку для одного. Вечеринку, о которой никто не знал, кроме меня и моего дилера."
"Через несколько минут тепло разлилось по моим озябшим мышцам, прогревая замерзшую пещеру в груди, где должно биться сердце.
Комфортное онемение было моим любимым состоянием, в которое я возвращался все чаще. Острота и ясность ума нужны были мне только для хоккея. Все остальное можно было делать в оцепенении.
Я направился вниз, вздыхая при звуках громкого, нервного смеха. Колетт проводила свое собрание ежемесячного книжного клуба. Члены ее желанного ближнего круга до ужаса боялись своего лидера, но все равно стекались на ее собрания, как мазохисты.
У меня не было времени ни на мачеху, ни на ее шайку подхалимок. Я прекрасно знал, кто такая Колетт Андерсон, и ее подруги ничем не отличались. Я терпеть не мог находиться рядом с ними.
Я пересек верхний зал, не имея другого выбора, кроме как пройти мимо двери в нашей самой маленькой гостиной.
— Бек! Ты дома! — Голос Колетт был громким и полным злобы.
Она знала, что я ненавижу ее и ее подруг, и по этой причине стремилась выставить меня напоказ перед ними при любой возможности.
Это было одно из правил моего отца — не проявлять открыто неуважение, и я не спорил с ним по этому поводу. Он угрожал, что напишет декану с просьбой исключить меня из Геллионов УХХ, и я не хотел испытывать его.
Хоккей был единственным, что имело для меня значение.
— О! Это Беккет? Я так рада познакомиться с тобой лично, молодой человек. Я присутствовала на твоей игре несколько месяцев назад, и, должна сказать, была впечатлена тем, что кто-то в твоем возрасте настолько… развит… как игрок.
Колетт снисходительно улыбнулась своей подвыпившей подруге-пуме. Возраст женщин, наблюдающих за мной, варьировался от тридцати с хвостиком, как Колетт, до пятидесяти, как было моему отцу.
Когда мне исполнилось семнадцать, и мое телосложение стало соответствовать впечатляющему росту, я положил конец всем попыткам Колетт подложить меня под своих дрянных подруг.
