– Я пошла! Ждите меня здесь, хорошо? – крикнула она и, спотыкаясь на выщербленных ступеньках, торопливо спустилась к двери.
Дверь – огромная, черная, мрачная, так не вязавшаяся с общим убогим впечатлением от заведения, – ждала ее. Таня собралась с духом.
– Меняус неодурачус! – произнесла Таня, выбрасывая красную искру.
Это заклинание они совсем недавно проходили на темном отделении. Вернее, Меняус неодурачус было даже не заклинанием, а тестом-проверкой на присутствие рядом скрытой магии.
– Ne inducas in tentationem![6] – осуждающе пробрюзжал Феофил Гроттер, когда его перстень через равный промежуток времени выбросил еще одну красную искру.
Едва вторая красная искра погасла, как Таня увидела, как по двери словно прокатилась серебристая волна. Вот она – магия вуду. Вывеска не лгала… Вампирня «Мадам Вамп» действительно тщательно охранялась.
Понимая, что еще мгновение, и она просто-напросто струсит и побежит обратно, Таня схватилась за ручку и потянула ее на себя. Внезапно она услышала шипение и, одновременно ощутив в руке что-то живое, с трудом сдержалась, чтобы не завизжать.
То, что вначале было ручкой, превратилось в отвратительную отрубленную змеиную голову.
Раздвоенное жало мертвой головы коснулось Таниной ладони, скользнуло по пальцам и придирчиво ощупало магическое кольцо.
Ссссссмерттть ччччужжжакам!
Пасть распахнулась. Капельки мутного яда смешивались с ниточками слюны. Ядовитый зуб безжалостно коснулся Таниного запястья…
«Это смерть!» – подумала Таня, отлично знавшая, что против магии вуду нет контрзаклинаний.
Пррохххходиии!
И тут змеиная голова рассыпалась в прах… Дверь заскрипела и широко распахнулась, пропуская Таню. Девочка оцепенело стояла на месте. Несмотря на холод, она ощутила, что спина у нее взмокла.
Дверь в последний момент признала в ней свою.
«Сомнений нет. Я темная. Магия вуду не ошибается», – подумала Таня и, оглянувшись на застывших истуканчиками Ягуна и Ваньку, шагнула внутрь.
Она оказалась в небольшом закопченном зале, который освещали только желто-синие омерзительные свечи, отлитые в форме пальцев.
За стойкой был самый безобразный бармен из всех, которых Тане когда-либо приходилось видеть: толстый, расплывшийся, с тройным подбородком и крошечными, утопающими в складках жира глазками. Рот был прорезан как-то криво. Создавалось впечатление, будто бармена наспех вылепили из куска сала, а затем наискось резанули по жиру опасной бритвой.
