– Да только вряд ли дядя Герман станет теперь прыгать по крышам с сачком, чтобы поймать меня и препроводить в детский дом».
Неожиданно контрабас резко клюнул носом вниз, а потом сразу вбок. Стремясь удержаться на нем, Таня вдруг сообразила, что точно такое же движение вниз и в сторону она только что сделала концом смычка. Желая проверить свою догадку, она вновь осторожно повела смычком немного вверх, и... контрабас, моментально перестав терять высоту, стал ее набирать.
Так и есть! Контрабас слушался смычка, повторял всякое его движение! Особенно если оно сопровождалось наклоном всего тела в ту же сторону.
Так, значит, все нелепые фигуры, выписываемые контрабасом в воздухе, все эти «бочки» и провалы объяснялись тем, что она, стремясь не упасть, бестолково размахивала рукой со смычком. А она... она даже хотела бросить смычок. При одной мысли, что случилось бы, сделай она это, Таня содрогнулась. Неуправляемый контрабас стал бы кувыркаться точно так же, как и падающий смычок, а потом... Потом точно так же врезался бы в землю.
Но страх почему-то уже отступил. Видя под собой, огромный раскинувшийся город, а вокруг расплывающиеся белые облака, пронизанные длинными, причудливо пробивающимися лучами выглянувшего вдруг солнца, Таня испытала вдруг восторг стремительного полета. Это было новое, неизведанное чувство – пьянящий восторг скорости, полное слияние с облаками, с небом, с могучими воздушными течениями, которые то взмывали от земли, то, напротив, начинали мягко, но твердо прижимать к земле.
Тане почудилось, что когда-то она уже испытывала это чувство и лишь по странному стечению обстоятельств забыла.
Легко и уверенно выписывая фигуры краем смычка, как будто она всегда это делала, Таня купалась в воздушных потоках. Контрабас, ставший вдруг удивительно послушным и словно присмиревший, предупредительно исполнял малейшее ее желание. Он то выписывал в воздухе мертвую петлю, то со свистом проваливался вниз, то, как ковер-самолет, начинал мягко набирать высоту.
Тане казалось, что она и контрабас составляют единое целое. Он словно был частью ее, как тело жеребца для кентавра или рыбий хвост для русалки.
«Разве может что-нибудь сравниться красотой и мощью полета с контрабасом?» – подумала Таня. С узким, чуть загнутым, как у коршуна, носом, постепенно расширяющийся сзади, он буквально вонзался в воздух. Его широкое основание надежно и плотно ловило воздушные потоки и скользило по ним, как легкая лодка скользит по волнам.
