Никогда прежде я не была полностью голой перед мужчиной. Мне было страшно, и стыдно, и ... хотелось выцарапать ему глаза.
А между тем теплые пальцы коснулись моего пупка. Очертили контур родимого пятна, которое, действительно, при плохом освещении можно было бы принять за пирсинг.
– И правда, родинка, – пробормотал Глеб. – Какие еще сюрпризы таит твое тело, Сабина?
– Это явно не ваше дело, Глеб Алексеевич! – не открывая глаз, прошипела я.
– Ошибаешься! – возразил он, продолжая поглаживать мой живот, который вновь громко заурчал.
– Что ж, пора есть, а после в кровать.
Его слова заставили меня распахнуть глаза. Ладно, ну хоть накормят прежде, чем изнасилуют. Уже радость.
***"
"Удивительно, но мой строгий тюремщик освободил меня. Всего на минуту, чтобы я успела надеть на себя широкую мужскую футболку. Сомнений не было, одежда принадлежала Глебу. Однако мне было без разницы, чья она. Главное, чистая и скрывала меня почти до колен.
После Широков вновь пристегнул меня к себе и дернул за руку так, чтобы я поторопилась и устроилась на постели рядом с ним.
– Ешь! – короткий хлесткий приказ заставил вздрогнуть.
Я не могла есть в присутствии Широкова. Не могла заставить себя проглотить даже крохотный кусочек пищи. Мой тюремщик переводил недовольный взгляд с нетронутых блюд на мою руку с зажатой в ней вилкой.
– В чем дело? Ты же голодная!
– Я не могу есть по приказу! И потом вот это вот... Что это вообще? Оно же не съедобное! – нахмурилась я.
– Ну знаешь ли! Морепродукты мне привозят по личному заказу! Все продукты свежие, а эта чертова креветка еще шевелилась, когда ее готовил мой повар! – прорычал Широков.
– Знаете, лучше сразу ешьте бумагу. И дешевле будет. И вкус такой же! – ехидно предложила я и украдкой взглянула в свою тарелку. Ну правда ведь. Именитому повару Широкова нужно бы руки отбить за такую стряпню.
– Млять! – прошипел Широков, провел по лицу ладонью и посмотрел на меня тяжелым взглядом. – Значит, есть это ты не станешь?
Я лишь повела плечом.
Разумеется, нет. Даже пробовать не буду эту ерунду. Лучше умереть с голоду, чем сунуть в рот странную на вид субстанцию.
Широков резко поднялся на ноги и схватил мои пальцы ладонью. Наши руки были скованны, а металл неприятно врезался в кожу. Но я молчала. Не стану я показывать, как сильно страдает мое тело и моя гордость.
Мужчина потянул меня к двери, далее – по коридору и вниз по лестнице.
В доме было тихо. Казалось, что здесь никого нет.
