Подумаешь, дала по жирной жопе. Они все заслужили! Это ты во всем виноват, Раф! Понял? Ты!
– В чем на этот раз я виноват? – развожу руками.
Она впечатывает в меня свой стандартный обиженный взгляд и отвечает:
– Ты совсем их разбаловал, Рафаэль! С ними же теперь невозможно сладить, делают что хотят, ходят на голове! Они язык русский понимать разучились…
Вот она, разность восприятия.
У родной матери они русского языка, видите ли, не понимают, а у Кристины вполне себе спокойно играют и – о боги! – слушаются.
Надежда тем временем продолжает:
– Они потеряли всякий страх… Я не могла оставить это безнаказанным.
Как только она это говорит, я неожиданно вспоминаю одну из многих типичных картин нашей совместной жизни.
Близнецы играют на ковре, заходит Надежда, рявкает на них, чтобы они не смели трогать пульт от телевизора. Те в страхе кидаются в разные стороны. Они часто так от нее удирали. А за два месяца, видно, забыли, что маму надо бояться – что вообще кого бы то ни было надо бояться. Ведь меня особо не боялись никогда.
Как-то сразу понимаю – Кристина права. Надежда и раньше их била, держала в страхе.
Моих сыновей!
– Иди сюда, Наденька, – зову ее почти ласково.
Она ведется, действительно делает шаг ко мне. А я нагло пользуюсь этим, подаюсь вперед и хватаю ее за ухо. С силой выкручиваю, добиваюсь от нее вопля боли.
– А-а-а! Сумасшедший! – визжит она и пытается освободиться. – Ты сломаешь мне ухо!
Но я не пускаю.
Прямо за ухо приближаю ее к себе и шиплю в лицо:
– Ты сейчас же соберешь барахло, которое разложила тут, и свалишь куда подальше.
И если еще хоть раз посмеешь подойти к близнецам, я церемониться не буду. Возьму и изобью тебя, как ты их. Только у меня будет ремень потолще, с бляхой. Хочешь?
– Совсем псих! – стонет она. – Отпусти!
С силой пихаю ее в сторону.
Она не удерживается на ногах и бухается задницей на кафельный пол.
Не пытаюсь помочь ей подняться. Беру ее сумку, сваливаю туда все, что она разложила на раковине. Потом хватаю сучку за плечо, заставляю встать и почти насильно веду в прихожую.
– Вон пошла! – ору на нее и выпихиваю на лестничную клетку как есть – в белых носках.
Выкидываю туда же ее сумку, потом забираю из прихожей ее обувь и пальто, швыряю на лестничную клетку и их.
– Больной! – кричит она.
– Еще какой! Больше не смей даже рядом появляться! – угрожающе рычу.
Она делает скорбную мину, пытается картинно разрыдаться. Но мне плевать на ее эмоции, я попросту захлопываю дверь.
