За «некомпетентные действия при проведении операции».
Тру горящее лицо руками, взъерошиваю волосы. Не самая лестная запись в личное, ранее безупречное, дело.
— Это всё — плохие новости. Есть и хорошие.
Выпускаю дым вверх. Веду плечами, стряхивая напряжение.
— Ну, не томи, дядька!
— Сместили в отдел по защите свидетелей.
— Не иначе, божье провидение, — подходит мать.
Андрюха с Иваном устало ржут.
— Это как в анекдоте… — начинает Иван, но, бросив взгляд на бабушку, переигрывает. — Вернее, в мультике: «Не бросайте меня в терновый куст!»
Да.
Я своим «терновым кустом» доволен. И документы Эве сделаю. И с фронта военных действий удалюсь, чтобы, не дай Бог, им с Софией отдача за мои служебные экзерсисы не прилетела. Всё хорошо…
— Сидит, курит! — мать ставит недовольно руки в бока. — Девочка там уже издёргалась вся. Иди!
Иду…
Вот так надо с войны возвращаться. Целым, и чтобы женщина любимая с ребёнком на руках встречала.
Эва кусает губы, на глазах слёзы. Забираю Софию на руки. Обняв за шею, она водит пальчиком по звёздам на погонах.
Вместо трёх там теперь две. София оттаяла, но со мной до сих пор молчалива. Хотя на руки, когда мама рядом — с удовольствием.
— Как себя наш личный состав вёл? — хмурю я брови, заглядывая ей в глаза. — Присматривала за ними?
— Тискались… — хихикает она.
— Значит — что?…"
"— По наряду вне очереди? Картошку чистить? — улыбается.
— Так точно. Беги, распорядись.
Отпускаю.
А Эва не улыбается.
— Ну чего ты? — обнимаю её за плечи. — Всё нормально.
Месяца через три будет тебе паспорт и новая фамилия. А потом мы её сменим на Зольникову.
Не хочу я обратно Мамедову возрождать. Теперь её не мои люди допрашивать будут. Нахрен… Мало ли. Она и так уже натерпелась. Сделаем ей новую личность, чтобы никаким боком с темой террора связана не была.
— А София?
— Её «найдут». Яра удочерит… Не волнуйся.
— А ты?…
— А я… А у меня всё хорошо. У меня счастливая жена и здоровый ребёнок. Да?
— Мне так страшно за тебя было…
Обнимает, пряча лицо на шее.
Чувствую — мокро.
— Ну что ты ревёшь у меня? — прижимаюсь губами к брови. — Отставить!
— Гормоны, наверное… — вкладывает мне в руку пластиковый градусник.
С недоумением смотрю. Не градусник…
— Это у нас что?…
Надпись на жидкокристаллическом экране: «Беременность, 2+».
— Не понял? Ааа… — вдруг доходит до меня.
Кровь бросается в лицо, сердце срывается в пляс. Моргая, смотрю на экран. Надпись расплывается.
— Скажи что-нибудь… — тревожно смотрит на меня Эва.
