– Просто мне кажется, что можно лучше врачевать, если предварительно заглянуть внутрь…
Юноша сделал несколько неопределенных движений руками, не решаясь высказаться.
– Внутрь человека? – помог ему Учитель.
– Да!
– Да я заглядывал и заглядываю, когда представляется возможность. Принимаю роды, кесарю и вижу, как и в чем плод развивается, череп вскрываю – мозг вижу, раны врачую, мышцы руками трогаю… Чего ты хочешь?!.
И тут Кфир, повинуясь какой-то неведомой силе, произнес слова, которые не собирался говорить:
– Не просто заглядывать и видеть.
Надо вскрывать тела и смотреть, как они устроены внутри, какие там органы и как они связаны между собой, как кровь циркулирует по жилам, как перетекают жизненные соки и откуда они берутся…
Ученик сам остолбенел от сказанного. Вскрытие тела преступно – все лекари это знают. Сейчас с его уст сорвались чужие слова, хотя мысли об этих кощунственных актах не раз посещали голову Кфира. Очевидно, кто-то подсказывал их ему, и он догадывался – кто.
– Ты понимаешь, что сейчас сказал? – Мар-Самуила нельзя было узнать: седые волосы всклокочены, ноздри огромного крючкообразного носа хищно раздувались, рот был приоткрыт, а толстая нижняя губа отвисла, обнажив редкие гнилые зубы.
– Да, – твердо ответил ученик, но ему показалось, что и эта твердость, и даже голос не принадлежат ему.
– Ты мог бы убить человека, чтобы затем копаться в его внутренностях?
– Нет, нет, – почти вскричал юноша, стремясь опередить чью-то подсказку, но она незамедлительно последовала, и он продолжил каким-то ироничным, не свойственным ему тоном: – Зачем убивать? Можно взять тело только что умершего или недавно погребенного и расчленить его по косточкам.
Иначе лечение может быть не более успешным, чем попытка дойти до Самарии с завязанными глазами."
"Старик по-прежнему смотрел на своего ученика, явно пребывая в прострации. Наконец он произнес:
– Ты способен на это?
– Да, – чужим голосом произнес Кфир. – Я буду это делать!
Мар-Самуил отшатнулся.
– Что с твоим лицом? Что с твоими глазами? Чей голос исходит из твоих уст? Впрочем, не говори, я знаю!
Глаза его остекленели, какая-то сила повлекла щуплое тело в угол. Учитель склонился в поклоне перед висящей на цепи медной пентаграммой и что-то забормотал себе под нос. По пентаграмме пробежали искры. Она закрутилась в одну сторону, потом в другую.
Кфир ничему не удивлялся, он молча ждал, глядя на Учителя, который был явно подчинен чужой воле.
