Усталости и потребности во сне я почти не чувствовал. И надо сказать, что меня это несколько пугало.
Охотились ниргалы на ходу — если это надругательство над настоящим искусством выслеживания добычи можно назвать охотой. Стоило в поле зрения появиться неосторожному зверю, как в него тут же летел пущенный метким стрелком арбалетный болт. Если это был олень, то мы ненадолго задерживались, пока ниргалы поочередно припадали к воткнутой в шею благородного зверя трубке и высасывали кровь из еще живого животного.
Если на выстрел напарывался тощий волк, то не требовалось даже сбавлять шага — легко подняв зверя на руки, один из ниргалов насыщался на ходу. Когда последняя капля крови покидала тело животного, мертвую тушу просто отбрасывали в сторону на поживу воронью.
Уверен, что со стороны подобная картина была более чем омерзительной, но я уже свыкся. Все же источником пищи служили обычные животные, а не разумные существа. Единственное, о чем я сожалел, — у нас не было злаков и прочей растительной пищи, чтобы ниргалы могли приготовить обычную кашу.
Не было даже котелка, чтобы сварить бульон, — он остался в седельных сумках рыжего Лени. Чем дольше ниргалы питались только кровью, тем больше я боялся, что у них будет заворот кишок или еще какая гадость приключится. Но пока других вариантов не было, и мы молча шли вперед, шаг за шагом преодолевая заснеженные просторы Диких Земель.
Единственная имеющаяся у нас лошадь шла в поводу за замыкающим отряд ниргалом и, кажется, была более чем счастлива этим положением вещей.
Еще бы. На ее многострадальной спине больше никто не сидел, шла она по уже утоптанной ниргалами и мною снежной колее, относительно легко переставляя копыта. Овес в сумках практически закончился, и каждый вечер я выбирал для ночлега ровные пологие места и заставлял ниргалов расчищать снег до тех пор, пока не показывались бурые стебли пожухлой травы. К такому подножному корму лошадь относилась с явным неодобрением, но все же понемногу щипала самые аппетитно выглядящие стебли.
Оно и понятно — голод не тетка.
Длинные переходы и вынужденное молчание ввиду отсутствия собеседников предоставили мне прорву времени, чтобы погрузиться в свои мысли, неспешно обдумать события прошлого и постараться отвлечься от тяжелых дум о моем поселении. Несмотря на тот грустный факт, что я практически перестал быть человеком из крови и плоти, я все еще считал себя ответственным за судьбу моих людей и поселения.
