Не знаю, откуда во мне взялись силы совершить такой рывок, но в следующее мгновение я метнулась наперерез и буквально оттолкнула малого назад, заставив отлететь и шлепнуться на пятую точку, а сама уйти из траектории движения байка не успела. Удар был ошеломляющим. От боли и шока, я потеряла ориентацию и в пространстве и в происходящем. Пришла немного в себя лишь когда оказалась лежащей на брусчатке. Живая. Хоть и слегка помятая. Однако спустя минуту, я поняла, что далеко не слегка. Пришла БОЛЬ. Во всём теле. Так много.
И накатила дурнота, моя стандартная реакция на болевой шок. Краем глаза я ещё увидела бегущую ко мне маму, а потом отключилась.
Пришла в себя уже в больнице. Рядом что-то пипикало. В руке торчала игла капельницы. И боль снова вернулась.
— Нэлли, солнышко. Всё будет хорошо, слышишь меня. Доктора говорят, что ты поправишься. Ничего страшного. Девочка моя. Держись. Сейчас тебя везут оперировать. И всё будет хорошо. Обязательно будет.
Мама ещё что-то тараторила рядом. Её голос успокаивал, дарил ощущение покоя, напоминал о детских болячках, она и тогда всегда утверждала, что всё будет хорошо.
И я верила. Поверила и сейчас.
— Я люблю, тебя мама. — прошептав пересохшими губами, пожала её дрожащие пальцы. — Как Митя?
— Митя хорошо, не бойся. Испугался очень. За тебя волнуется. И Витя приехал. Мы с тобой, родная. Ни о чём не переживай. Мы справимся.
Кажется меня покатили куда-то дальше. Я снова утонула в навеянной болью дурноте. Рядом о чём-то разговаривали доктора и медсёстры. Мне что-то кололи, куда-то перекладывали.
Сознание уплывало и я с облегчением приняла эту спасительную темноту.
Операция, казалось, прошла успешно. Доктора остановили внутренне кровотечение, зашили разрывы. Сложили переломанные руку и парочку рёбер, обработали множественные ушибы. Начался период реабилитации, сопровождаемый мучительной болью, тошнотой, и выматывающими дыхательными упражнениями. Мне грозило длительное восстановление, строгая диета, но я была жива. Мама почти прописалась в моей палате, взяв на работе отпуск, чтобы ухаживать за мной.
И всё бы хорошо, но мне не становилось лучше. Каждый день снова и снова начинался с боли. Мне уже пора бы было понемногу подниматься, сидеть, а я не могла. Внутри начинало жечь, ныть, казалось, что внутренности горят. Накатывала невыносимая тошнота, которую я всеми силами пыталась сдержать, потому что поддаться ей означало подвергнуть себя адской муке. Постоянные обмороки и состояние болевого шока лишь усугублялись.
