Пока скромная процессия двигалась по улицам, дремлющим под солнцем позднего лета, Екатерина размышляла о том, что ей повезло больше, чем Уолси. До нее доходили слухи, что кардинал впал в немилость и удалился в свое поместье Мор в Хартфордшире. Большинство людей сходились во мнении, что вина за неудачу суда легатов лежала на Уолси.
Генрих принял Екатерину холодно. Весь он был напитан подавляемой злостью, которая все возрастала в последние месяцы, и Екатерина это чувствовала. Анна Болейн старательно избегала ее, но, когда они сталкивались лицом к лицу, темные глаза фаворитки сверкали неприкрытой злобой.
Екатерина была только рада, что Мария не присутствует при дворе и избавлена от необходимости созерцать эти сцены женского недоброжелательства.
Атмосфера стала еще более напряженной, когда Генриху был доставлен вызов предстать перед папским судом. Последовал новый взрыв бешенства. Наблюдая это, Екатерина трепетала. Она опасалась, что перенесение дела в Рим еще сильнее отвратит Генриха от Святого престола.
Кроме того, ее тяготили размышления о созыве парламента, намеченном королем на ноябрь. Что он теперь задумал? Мария, прямодушная как обычно, придерживалась мнения, что король осуществит развод собственной властью. Екатерина отвергла такое предположение: он не осмелится. Однако в те дни Генрих находился в каком-то странном, бунтарском расположении духа. Кто знает, на что он мог решиться?
Накрытые этим все сгущающимся облаком недовольства, в сентябре они прибыли праздновать Рождество Богородицы в старое королевское охотничье поместье Графтон-Реджис.
Сразу вслед за двором явился кардинал Кампеджо – просить у короля формальный отпуск перед возвращением в Рим. Екатерина наблюдала за его прибытием из окна, выходившего на двор. С ним был Уолси – она этого не ожидала, – хотя, разумеется, по правилам присутствовать должны были оба легата.
Двое мужчин, оба седовласые и осанистые, слезли с коней у ворот, слуги поспешили проводить Кампеджо в подготовленные для него комнаты.
Но никто не подошел к Уолси, и тот, потерянный, остался стоять посреди двора. За последние месяцы он заметно сдал и превратился в старика, ссохшегося и неуверенного. От его надменности и следа не осталось. Кардинал выглядел жалко. Тронутая его плачевным положением, Екатерина поймала себя на желании, чтобы кто-нибудь пришел к нему на помощь. Потом она увидела сэра Генри Норриса, хранителя королевского стула и большого друга Генриха.
