Пол, обычно вымытый добела, весь был в ошметьях засохшей глины, жухлых, темных листьев и прочего мусора. Когда-то яркий придверный коврик, грязный и скомканный, валялся сбоку.
Вера бросилась в бабушкину комнату, распахнула дверь.
– Здесь я, – услышала она знакомый и очень слабый голос. – Чего кричишь? Жива еще, не померла, не надейся.
В комнате было совсем темно – плотные темные шторы были задернуты наглухо.
Вера бросилась к кровати, плюхнулась на колени и уткнулась лицом в бабушкину руку.
– Прости меня, прости! Ты болеешь? Я же не знала, что ты болеешь! Почему ты не дала знать? Что с тобой, ба? Что у нас вообще происходит?
Вера целовала бабушкину руку, тыкалась лицом в одеяло, гладила бабушкины волосы, что-то бормотала, шептала, вскрикивала, умоляла простить ее, принималась целовать и захлебывалась слезами.
– Все, все, – ровным, спокойным голосом проговорила наконец бабушка. – Успокойся. Ну, Вера! Что ты устроила, а? Развела тут соплей океан. Все, Вера, все! Что выяснять? Что объяснять? Почему не дала знать? Да куда? Что я знала, куда вы ушли? Ну все, все! Хватит, ей-богу! Да что ты заладила – прости да прости! Не о чем говорить, Верочка! Ты здесь – и слава богу! Ты дома, Веруша! Со мной.
Мы вместе, вдвоем, и слава богу! И хорошо, Верка, да? Вот оно, счастье! Ну ладно, я тебя не ругаю, не мучаю, все понимаю – молодость, у всех бывает. Но пережили, верно? Все ведь прошло? Значит, будем жить-поживать, да, Верушка? Главное, что ты здесь, дома, со мной. А кто не ошибается, Верочка? Таких нет! Все, все! Иди умойся и успокойся! И будем жить дальше, родная моя.
Вдвоем.
Вера молча кивнула.
Выяснилось, что бабушка болела три месяца. Ослабли ноги, взбесилось давление.
– Так бы и померла, если бы не Тамарка, – усмехнулась бабушка. – Зашла как-то случайно, увидела меня и взяла под контроль: врача вызвала, продукты принесла, постирала. Забегала раз в неделю проведать. Я понимаю: времени у нее нет – дом, работа, ребенок. Какое ей дело до чужой старухи? Но нет, не бросила.
Уговаривала тебя найти, говорила, что из-под земли достанет. А я: нет, не надо, не беспокой Верку. Я сама виновата, вот и расхлебываю. Сволочь я старая.
Вера удрученно молчала. Чувство вины, страшное, неистребимое, терзало и грызло: «Как я могла? Как я могла бросить одинокого старого человека? Свою родную бабушку, которая меня вырастила и, по сути, спасла?»
Молчала еще и потому, что смелости сказать всю правду не хватало.
Жалобно всхлипнула.
